Кумуш-Тау — алые снега
Шрифт:
И в ответ на длинную его речь я только и повторила эти слова. Тогда он замолчал.
Очень нехорошо было нам здесь. Дождь журчал, бормотал, всхлипывал; ровный и монотонный, он вовсе не обещал остановиться, и облачное небо нависало все ниже, и мы сидели, изнемогая от чувства отчужденности, когда за стеной плюща хрустнул мокрый гравий и высокого роста человек заглянул в наше убежище.
Я тотчас узнала его характерную фигуру — Краболов с Высокой Горки: в зеленом плаще с отстегнутым капюшоном, с лицом совершенно мокрым и ничуть не досадующим на это, стоял перед нами. Не обеспокоит ли он нас — «о, нет, пожалуйста», и таинственный «дядя Боря»
Я смотрела на Краболова, чтоб не смотреть на Гришку. Лицо его, темное от загара, вначале было лишь спокойно-сосредоточенным, потом что-то в тетрадке его зацепило, он вернулся к началу страницы и вдруг точно вонзился в нее. Лицо его, освещенное внезапной мыслью, стало почти красивым. Потом он поднял голову, и я услышала мягкий, чуть глуховатый голос:
— Простите... может быть, это вовсе неуместно... Но когда набредешь на такое... Ну, словом, я хотел бы прочесть вслух — это, знаете, необычайно любопытно!
У тети Майи гранитное убеждение — если с тобой заговаривает незнакомый, это либо пьяный, либо шизофреник. «Типичный синдром!» — говорит она. Уже по одному этому я отзываюсь со всей возможной приветливостью. И потом — гораздо лучше слушать, что будет читать этот чудак, чем прислушиваться вздрагивающим от боли сердцем, как сопит рядом Гришка, такой нестерпимо родной и до отвращения жалкий...
— Прежде всего — предыстория, — сказал «Дадибор». — Был у нас в семье такой дедушкин брат, моряк в отставке. Я его уже не застал, а отец... отец рассказывал, что был это старичок воскового оттенка, с очень пышными седыми усами, покашливал слегка, ссылаясь на «злое зелье табачок», и угас как-то тихо и незаметно. После него остался сундучок с бумагами, но куда делся — неизвестно. И вот, представьте, недавно мои дальние родственники делали в доме перестройку и сундучок нашли. Увидев старинный почерк, решились переслать бумаги мне: я по специальности историк... Накинулся я на это добро с понятной жадностью. И вот, в одной из тетрадей... Но это лучше выслушать!
Он пересел так, чтобы скудный свет сумрачного дня выгодней падал на страницы.
Говорил он и двигался с таким полным отсутствием навязчивости, фальши или рисовки, как будто мы были давным-давно знакомы и дружны, и ничего не могло быть естественнее, чем этот разговор о семейных воспоминаниях.
Подивившись в душе, я приготовилась слушать. Краболов быстрым взглядом пробежал по странице:
— Ну, тут не интересно... А, вот!
«...потрепанные жесточайшей бурею близ сих берегов угрюмых и негостеприимных, вынуждены мы были стать на якорь в виду одного из безымянных островков, того ради, чтобы произведен был необходимый ремонт.
Матросы наши, свободные от вахты, добирались до острова на шлюпках и ничего на нем не обнаружили достопримечательного, кроме порядочных запасов съедобных моллюсков и птичьих яиц, каковые, наряду с выловленной там же рыбой, послужили приятным добавлением к нашему оскудевшему рациону.
На третий день пребывания нашего вблизи острова матросы, посланные по обыкновению ради пополнения запасов продовольственных, вернулись на этот раз ни с чем, заявляя, что вся рыба ушла в глубь моря. В доказательство справедливости своих слов они указывали, что медузы, коих можно было видеть у бортов судна во множестве, также исчезли. Вечерняя заря в тот день отличилась тусклым медно-красным оттенком и стояла
Едва сгустились сумерки, довелось нам наблюдать необычайное явление, что я и счел необходимым отметить соответствующей записью в судовом журнале.
Из темно-синей глубины вод вдруг поднялось ядро света, растекшееся затем по глади моря в виде сверкающего овала, каковой все разрастался, пока не был поделен на светящиеся параллельные полосы, быстро передвигающиеся по всей видимой части горизонта. Голубое и весьма яркое их свечение невольно приводило на память сравнение с молниями, растворенными в воде. Зрелище это наполняло душу леденящим восторгом.
В течение почти получаса на глади воды светились и двигались различные фигуры.
Несомненно, многие ветераны наши бывали очевидцами или слышали рассказы о свечении воды, наблюдаемом как в тропических морях, так и в нашем Черном море. Однако, по общим отзывам, нынешнее явление отличалось от ранее виденного необычной яркостью и быстрым перемещением светящихся пятен по поверхности вод. У части команды загадочность явления вызвала чувство суеверного страха, матросы крестились и творили молитву. Признаюсь, и я был заражен смутным беспокойством, вследствие чего после окончания своей вахты не ушел с палубы.
В течение двух часов явление не повторялось. Внезапно в бледном свете ущербного месяца мы увидели идущую на нас с юго-востока грозно чернеющую волну вышиною в собор Василия Блаженного. Она приближалась неотвратимо с быстротой курьерского поезда, и мы не успели не только предпринять что-либо, но даже осознать грозящую опасность, когда взъяренная стихия настигла нас... Судно как бы ударилось о риф или об айсберг, вода хлынула в люки, и неведомая сила, подхватив нашу скорлупку, помчала ее к скалистому берегу.
Вслед за тем в памяти моей наступил черный провал...
Очнулся я, ощущая жестокую разбитость и сильнейший жар во всем теле. Рассветное небо блистало тусклым серебром, не было слышно ни шума бури, ни человеческих голосов, ни птичьих криков. Чем-то ужасным веяла эта неумолимая тишина. Я лежал лицом вниз, песок хрустел на зубах, точно сахар, невыносимая жажда, как после сильной потери крови, томила меня. Наконец с превеликими усилиями я сумел приподнять голову и оглядеться.
Страшная картина предстала моим глазам. Метрах в трехстах от уреза воды белели на скалах обломки нашего судна. Тут и там я с ужасом замечал распростертые тела моих товарищей по плаванию. Никто из них не подавал признаков жизни. Всюду, куда достигал взор, виднелись печальные свидетельства буйства стихии — обломки дерева, клубы сохнущих водорослей, издыхающие обитатели морского дна.
Я заметил множество морских звезд, пометанных силой волн на песок. С лучами длинными и короткими, синие, оранжевые, лиловые с желтым, они казались пестрой мишурой пронесшегося дьявольского карнавала.
Все остальное вспоминается сквозь дымку разыгравшейся лихорадки. Я будто бы бродил среди обломков судна, окликал мертвых своих товарищей, тщетно искал пресной воды и пищи. Помню охвативший меня к вечеру озноб и разожженный с помощью трута и кремня костер, в который я с тупым упорством подбрасывал все, что попадало под руку, вплоть до водорослей, морских звезд и ежей, помню зловонный дым горящих даров моря... Костер и явился причиной того, что меня заметило японское рыбачье суденышко.