Лимонный стол
Шрифт:
Через год после охоты на бекасов у Толстого он приехал в Ясную Поляну еще раз. Был день рождения Сони Толстой, и дом был полон гостей. Он предложил, чтобы каждый вспомнил счастливейший миг в своей жизни. Когда подошла его очередь в затеянной им самим игре, он с возвышенным видом и знакомой всем меланхолической улыбкой объявил, что счастливейшим мигом в его жизни был миг любви — когда глаза любящих встретились. «Такое было со мной однажды — возможно, дважды». У Толстого этот ответ вызвал раздражение.
Потом, когда молодежь потребовала танцев, он показал парижскую новинку. Скинул пиджак, засунул большие пальцы себе под мышки и пустился выделывать коленца — вскидывал ногу, мотал головой, тряс седой шевелюрой под хлопанье и одобрительные возгласы; хватал воздух, вскидывал ногу, хватал воздух, вскидывал ногу, пока наконец не рухнул в кресло без сил. Номер имел большой успех. Толстой записал в своем дневнике: «Тургенев cancan. Грустно».
«Однажды — возможно, дважды». Это о ней
Конец наступил через шесть месяцев. Гипсовый слепок с ее руки хранится сейчас в Государственном театральном музее в Санкт-Петербурге — городе, где он в первый раз поцеловал ее живую руку.
Бдительность [12]
Все началось с того, что я ткнул немца. Ну, он мог быть и австрийцем — в конце-то концов, это ведь был Моцарт, — и на самом деле все началось не тогда, а на много лет раньше. Тем не менее всегда лучше указать точную дату, как по вашему?
12
Vigilance © Перевод. И. Гурова, 2006
Итак: четверг в ноябре, Ройал Фестивал-Холл, 7.30 вечера. Моцарт К595 с Андрасом Шифером, а затем Шостакович 4. Помню, выходя из дома, я думал, что Шостакович создал несколько самых громких пассажей в истории музыки, и, уж конечно, расслышать что-нибудь под них невозможно. Но я забегаю вперед. 7.28 — зал полон, аудитория нормальная. Последние, не торопясь, входили в двери после предконцертного спонсорского возлияния внизу. Ну, вы знаете таких — а как будто уже половина восьмого, но давайте допьем до дна, отольемся, потом прошествуем вверх по лестнице и протиснемся по ногам десятка людей к нашим местам. Не торопись, приятель: босс не поскупился на бабки, и маэстро Хайтинк может и еще немножко подождать в зеленой комнате.
Австронемец — надо отдать ему должное — все-таки вошел в зал в 7.23. Низковатый, лысоватый, при очках, стоячем воротничке и красной бабочке. Ну, не совсем вечерний костюм, но, может быть, выходной прикид в тех местах, откуда он взялся. И очень самодовольный, подумал я: во многом потому, что он буксировал двух женщин, по одной с каждого бока. Всем им было около тридцати пяти, на мой взгляд, — достаточно взрослые, чтобы уметь себя вести. «Отличные места», — объявил он, когда они расселись прямо передо мной. J37, 38 и 39. Я сидел в кресле К37. И сразу настроился против него. Хвалит себя своим сопровождающим за билеты, которые купил. Но, конечно, он мог приобрести их через агентство и просто почувствовал облегчение, однако тон у него был не такой. И с какой собственно стати толковать сомнение в его пользу?
Как я сказал, аудитория была нормальная. Восемьдесят процентов отпущенных на день из городских больниц — легочные палаты и отделения ухо-горло-нос — первое право на билеты. Заказывайте место получше, если страдаете кашлем в 95 децибелов и громче. Ну, все-таки люди на концертах не пердят. Во всяком случае, я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь запердел. А вы? Я полагаю, это так. Собственно, я имею в виду следующее: если вы способны сдерживаться с нижнего конца, так почему не с верхнего? Судя по моему опыту, предупреждение загодя и там, и там вы получаете примерно одинаковое. Но люди в целом оглушительно под Моцарта не пердят. Так что, полагаю, остатки тонкой корочки цивилизации, мешающие нам окончательно погрузиться в полное варварство, еле-еле, но еще держатся.
Вступительное allegro прошло довольно сносно: парочка чихов, опасный случай слежавшейся мокроты, где-то на балконе, чуть было не потребовавший хирургического вмешательства, одни электронные часы и шелест программок в некотором переизбытке. Мне иногда кажется, что на обложке программки следовало бы напечатать инструкцию по ее употреблению. Что-нибудь вроде: «Это программка. Она рассказывает вам о музыке сегодня вечером. Вам стоит заглянуть в нее до начала концерта. Тогда вы будете знать, что в нем играется. Запоздание чревато зрительным отвлечением и некоторым количеством относительно негромкого шума; вы упустите часть музыки и можете вызвать раздражение у некоторых сидящих поблизости и особенно у человека, сидящего в кресле К37». Иногда программка содержит кое-какую информацию, смутно граничащую с советом касательно мобильных телефонов или использования носового платка, чтобы кашлять в него. Но хоть кто-нибудь обращает внимание? Ну как курильщики, читающие на пачке предупреждение о вреде для здоровья. Они воспринимают и не воспринимают, на каком-то уровне сознания не веря, что это относится к ним. Вот и с кашлюками, наверное, точно так же. Впрочем я бы не хотел показаться понимающим, это путь к прощению. Ну а что до информации, насколько часто вы видите, как достается платок-глушитель? Однажды я сидел в глубине партера — Т21. Концерт Баха. Мой сосед
Я перегнулся и ткнул немца. Или австрийца. Кстати, у меня нет никаких предубеждений против иностранцев. Не отрицаю, будь это массивный откормленный сандвичами британец в майке с эмблемой «Кубка Мира» по гольфу, я, возможно, дважды подумал бы, прежде чем ткнуть. И с этим австронемцем я именно что подумал дважды: во-первых, ты приехал послушать музыку в МОЮ страну, так не веди себя так, будто находишься в своей. Затем, во-вторых: учитывая, откуда ты весьма возможно, приехал, такое поведение под Моцарта еще хуже. А потому я ткнул J38 сложенной треногой из большого, указательного и среднего пальцев. Сильно. Он инстинктивно обернулся, и я обдал его свирепым взглядом, постукивая пальцем по губам. J39 оборвала болтовню, J38 выглядел ублаготворяюще виноватым, J37 выглядела слегка перепуганной. К37 — я — вернулся к музыке. Не то чтобы мне удалось полностью сосредоточиться на ней. Я ощущал, как во мне, будто позыв чихнуть, поднимается торжество. Наконец-то после стольких лет я сделал это!
Когда я вернулся домой, Эндрю применил свою обычную логику, чтобы меня обескуражить.
Быть может, мой ткнутый как раз считал приличным вести себя, как вел, потому что все вокруг вели себя точно так же; не невоспитанность, а попытка проявлять воспитанность — wenn in London… [13] Вдобавок и альтернативно Эндрю осведомился, не правда ли, что почти вся музыка во времена Моцарта сочинялась для королевских или княжеских дворов, и разве эти меценаты и их приближенные не прогуливались под нее, ужиная а ля фуршет, бросая куриные косточки в арфиста и заигрывая с женами своих ближних, слушая вполуха, как их служитель из самых низших наяривает на спинете? Но музыка сочинялась без мысли о недостойном поведении, возразил я. Откуда ты знаешь, — возразил Эндрю: уж конечно, эти композиторы прекрасно знали, как именно будут слушать их музыку, и либо писали музыку достаточно громкую, чтобы перекрывать шум метания куриных костей и общих рыганий, или же, что более вероятно, создавали мелодии такой всепобеждающей красоты, чтобы даже похотливый баронет из глухомани на мгновение перестал лапать обнаженную плоть жены аптекаря? Разве не в этом заключался вызов, нет, даже причина, почему созданная тогда музыка имеет такой долгий и большой успех? Далее и в заключение: этот безобидный мой сосед с высоким воротничком был, вполне возможно, прямым потомком того баронета из глухомани и просто вел себя точно так же: он уплатил свои деньги и имел право слушать так много или так мало, как ему вздумается.
13
когда в Лондоне… (нем.) — перефраз начала латинской поговорки: когда в Риме, поступай, как римляне.
— В Вене, — сказал я, — лет двадцать — тридцать назад, когда ты слушал оперу, стоило тебе чуть-чуть кашлянуть, как к тебе подходил лакей в кюлотах до колена, в пудреном парике и снабжал тебя леденцом от кашля.
— Это должно было отвлекать зрителей еще больше.
— Это обеспечивало неповторение подобного.
— В любом случае я не понимаю, зачем ты все еще ходишь на концерты.
— Для укрепления здоровья, доктор.
— Но эффект словно бы достигается обратный.
— Никто не помешает мне ходить на концерты, — сказал я. — Никто.