Мечтатели
Шрифт:
Регина. Но почему бы нет? Что здесь особенного?
Mepтенс. Что особенного?! Не говорите таких ужасных вещей!
Регина. Вы безумно преувеличиваете: перед ним новый человек - он охвачен любопытством, ну, быть может... взволнован. Но что я говорю - новый человек! Ведь только по случайности на Марии женился не он, а Томас.
Mepтенс (забыв о негодовании). Я думала, это вы тогда по случайности вышли за Йоханнеса, а не за него.
Регина. Или не за Томаса, у нас это было почти все равно. Теперь же в собственном его костюме, который он своими руками отдал, разгуливает другой -
Mepтенс. Ну что вы, не надо так, успокойтесь! Доктор Томас испускает флюиды, которые вам явно во вред. Давайте-ка перед завтраком немного прогуляемся. (Тянет вяло упирающуюся Регину за собой. У выхода - за разговором они снова очутились в комнате - опять останавливается.) А госпожа Мария?
Регина. Моя сестра? Эта глупая толстая кошка выгибает спинку, когда ее гладят.
Уходя, пропускают в дверь Горничную, которая ставит на стол поднос с завтраком, стучится в спальню и опять выходит из комнаты; входят Томас и
Мария.
Томас (у окна, глубоко дыша). Я проснулся, хотел поговорить с тобой, включаю свет - ты лежишь с открытым ртом, вся расслабленная...
Мария. Чудовище, почему ты меня не разбудил?
Оба принимаются заканчивать свой туалет.
Томас. Да, почему? Потому что едва не стал на колени, будто отшельник! Ты лежала такая большая, некрасивая, безгласная. И я растрогался.
Мария. Уж и поспать спокойно нельзя.
Томас. Когда вообще не бываешь один...
Mapия. И много лет состоишь в браке: да, да, да! Право, я этого больше не выдержу!
Томас. После стольких лет в браке и ходишь как бы все время на четырех ногах, и дышишь в две пары легких, и каждую мысль думаешь дважды, и время между серьезными делами вдвойне забито всякими пустяками - вот и мечтаешь иной раз стать этакой стрелой в разреженном воздушном пространстве. И вскакиваешь ночью, пугаясь собственного дыхания, которое только что было ровным и спокойным - без твоего участия. Но подняться не можешь. На колени и то по-настоящему не встаешь. Вместо этого чиркаешь спичкой. И оказывается, рядом еще некто из плоти и крови. Именно это и есть любовь.
Мария (заткнув уши). Сил моих больше нет слушать.
Томас. Ты даже ненависти ко мне никогда не испытываешь?
Мария (сразу опуская руки). Я? Ненависти?
Томас. Да, самой настоящей ненависти. Мне было показалось, нынче утром. Ты шла босая, несла свое тяжелое тело, а я стоял на пороге, маленький, до боли жалкий, и моя небритая щетина, колючая и ломкая, топорщилась в дверном проеме. Ты, верное, ненавидела меня тогда, как нож, который вечно тебе мешает?
Mapия (с горечью, спокойно и уверенно). Это конец любви.
Томас (восторженно). Нет, подлинное начало! Пойми же: любовь единственное, чего между мужчиной и женщиной не бывает вообще. Как особого состояния.
Мария. А сегодня кажется, будто мечтали мы в сточной канаве.
Томас. Если угодно, да. Мы вновь просыпаемся и обнаруживаем, что валяемся в сточной канаве. Массы жира, скелеты, заключенные в чувствонепроницаемую кожаную оболочку. Восторг улетучивается. Но в итоге будет то, что из всего этого сделаем мы. Подлинная человеческая пикантность именно такова, все прочее - преуменьшающая гипербола.
Мария. Я хотела только одного: чтоб ты добился успеха. И когда, усталый от непомерной нагрузки, ты приходил в спальню в два, в три часа утра, по-детски сердитый, я тебя понимала. В чем заключалась твоя работа, я не знала, но это было и мое счастье, моя человеческая ценность; я была уверена: в этом неведомом была часть меня. А теперь все по-другому. Ты ушел прочь, избавился от меня.
Томас. Потому что видеть не могу, как ты ползешь прямиком в медовую ловушку!
Мария. Что ты такое говоришь!
Томас. Он обольщает тебя. Ведь он тщеславен и не может отказаться от твоего благодарного восхищения.
Мария. От его преувеличений мне иной раз просто жутко становится.
Томас. Однако же эта омерзительно слащавая белиберда действует на тебя.
Мария. Я не такая дура, чтоб постоянно талдычить "любовь! любовь! ". Но представь себе, у меня тоже порой бывает ощущение, что не мешало бы сделать из своей жизни что-то получше этой косной рутины!
Томас. Порой? С тех пор как здесь появился Ансельм. Он не дает тебе понять меня.
Мария (взяв себя в руки, подходит к нему). Но ты же сам прямо-таки бредил им, когда его здесь не было, да и когда он уже был здесь! Ты говорил: у него есть то, чего нам не хватает!
Томас. И что же это?
Мария. Нелепый вопрос! Мне всего хватало. А теперь, видишь ли, тебе что-то взбрело в голову, и ты решил опять выставить его плохим; исключительно ради пробы сил, такой уж ты уродился.
Томас. Ну-ну, скажи, какой я уродился.
Мария. Ни капли живого сочувствия другому. Все у тебя идет не от сердца - вот что удручает!
Томас. Значит, от головы?
Мария (возбужденно). Нет, я в самом деле больше не могу! О, эта вечная "работа" и вечные игры с реальностью! Добился признания, так и живи себе тихо-спокойно. Неужели этого мало?
Томас. Ты же попросту повторяешь... Увы, сейчас я тебе не отвечу. Его святейшество изволили явиться!
В оконном проеме до пояса виден Ансельм.
Ансельм. Как нынче почивали?