Митридат против Римских легионов. Это наша война!
Шрифт:
Это стало прелюдией к трагическому финалу. Понимая, что без помощи извне им долго не продержаться, в одну из ночей солдаты Клеарха кинулись грабить спящий город, а потом погрузились на корабли и покинули объятую огнем Синопу. Видя, что над городом поднимается огромное зарево, Лукулл сообразил, что произошло, и отдал приказ об атаке. Римляне быстро преодолели стены, которые никто не защищал, и проникли в город. «Его солдаты стали перелезать через стены; и вначале была великая резня; но из чувства жалости Лукулл прекратил убийства»— так кратко и ёмко подвел итог обороны Синопы историк Мемнон. Дольше всех из понтийских городов держалась Амасия, но вскоре и она пала перед римским натиском. Завоевание Понта Римом стало тяжелым ударом для Митридата. Тигран в помощи ему отказал, после расправы над гаремом крепости Малой Армении стали сдаваться римлянам, Боспор открыто восстал против него. И в итоге Евпатор оказался царем без царства, тут у любого опустились бы руки, у любого, но только не у Митридата, который был полон решимости вести борьбу дальше и только ждал своего часа. И скоро этот час настал.
По свидетельству Мемнона, Митридат проторчал в загородном дворце своего зятя восемь месяцев. Тот его упорно не принимал и вообще делал вид, что забыл о его существовании. Но вскоре все резко изменилось, и произошло это потому, что к армянскому двору прибыл римский посол Аппий Клодий, шурин Лукулла и потребовал от Тиграна выдать Митридата, которого римский полководец должен был провести в триумфальном шествии. В противном случае молодой наглец грозил войной, да и письмо, которое он передал армянскому царю, было составлено довольно оскорбительно. Лукулл величал Тиграна
Ну а что же Лукулл, чем занимался римский полководец, пока один из царей отсиживался в гостях у другого? А занимался тем, что вступил в жесточайшую борьбу с римскими откупщиками и ростовщиками, которые словно вороны слетелись на азиатское пепелище. «Откупщики налогов и ростовщики грабили и закабаляли страну: частных лиц они принуждали продавать своих красивых сыновей и девушек-дочерей, а города — храмовые приношения, картины и кумиры. Всех должников ожидал один конец — рабство, но то, что им приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее: их держали в оковах, гноили в тюрьмах, пытали на“ кобыле” и заставляли стоять под открытым небом в жару на солнцепеке, а в мороз в грязи или на льду, так что после этого даже рабство казалось им облегчением»(Плутарх). Будучи потомственным аристократом и порядочным человеком, что в принципе являлось довольно редким сочетанием для деятелей Римской республики того времени, Лукулл всей душой ненавидел это алчное и хищное племя, которое вылезло из грязи в князи и справедливо считал, что именно их деятельность вызвала всеобщую ненависть к Риму в Азии.
Поэтому, в первую очередь, Лукулл начал наводить порядок на освобожденных и завоеванных территориях, стремясь везде установить власть закона, а не публиканов. Прежде всего, он установил предел процентов за ссуду — в месяц 12 % годовых: высшая норма процентов, признаваемая римскими законами. «Далее, он ограничил общую сумму процентов размером самой ссуды; наконец, третье и самое важное его постановление предоставляло заимодавцу право лишь на четвертую часть доходов должника. Ростовщик, включавший проценты в сумму первоначального долга, терял все»(Плутарх). В среде римских денежных воротил в Малой Азии поднялся такой вой, что его услышали в курии на берегах Тибра и зажали уши, многие из отцов отечества были должны крупные суммы тем людям, с которыми боролся Лукулл. А с другой стороны, озлоблять население Малой Азии в этот момент было смерти подобно. На Востоке бушевала война, Митридат оружия не сложил, и как сложится дальнейшая ситуация — предсказать было трудно. Ведь все эти долги являлись следствием того самого штрафа, который когда-то Сулла наложил на Азию, благодаря кропотливой и неустанной деятельности ростовщиков и публиканов долг в 20 000 талантов вырос до астрономической суммы в 120 000 талантов, причем 40 000 из них откупщики уже получили. Но труды Лукулла даром не пропали, и эти экстренные меры оказали свое воздействие — по истечении четырех лет все долги были выплачены, а заложенные некогда земли вернулись к своим владельцам. Римлянин оказался не только хорошим полководцем, но и прекрасным администратором. Он стал пользоваться у населения провинции Азия определенной популярностью, поскольку под его правлением страна смогла вздохнуть свободно. Зато в римских деловых кругах имя Лукулла вызывало самые негативные ассоциации — жалобы на него сыпались в сенат как из рога изобилия, однако полководцу было на них глубоко наплевать, он считал себя выше всей этой хищной своры и продолжал делать свое дело. Накануне войны с Тиграном он находился в Эфесе, отдыхая от ратных трудов и пожиная плоды заслуженной среди населения страны славой, — победные шествия и празднества чередовались с состязаниями атлетов и гладиаторскими боями. На мой взгляд, Лукулл был не самым плохим из тех римлян, что пришли в Азию, — наоборот, он, скорее всего, был одним из лучших; другое дело — его туда никто не звал, да и пришел он как завоеватель.
Однако скоро до Лукулла дошли слухи о том, что Тигран и Митридат, наконец-то, договорились о совместных действиях и планируют вторжение в Киликию и Каппадокию. Возможно, что слухи были раздуты и преувеличены, но они появились, а вслед за ними появился и Аппий Клодий, рассказавший своему зятю обо всем, что увидел и услышал при армянском дворе, поскольку занимался не только дипломатическими переговорами, но и активно шпионил в пользу Рима. Понимая, что надо действовать быстро, Лукулл поднял свои войска и, оставив в Понте легата Сорнатия с легионом, выступил в поход на Великую Армению, имея под своим командованием 12 000 пехоты и 3000 конницы, надеясь прибыть туда раньше, чем Тигран подготовится к войне. У Плутарха есть интересное замечание по поводу того, как постоянные успехи отрицательно сказываются на людях и их самооценке: «Да, не всякий ум способен остаться не помраченным после великих удач, как не всякое тело в силах вынести много неразбавленного вина».Это было сказано им применительно к Тиграну и его подготовке к войне с Римом. Когда армянскому царю донесли о приближении легионов Лукулла, он просто распорядился отрубить вестнику голову. И все сразу же затихло, а грозного владыку больше никто не тревожил: «Тигран продолжал пребывать в спокойном неведении, когда пламя войны уже подступало к нему со всех сторон» (Плутарх).
А римский полководец стремительно вел армию через Каппадокию и, перейдя Евфрат, вторгся во владения Тиграна. Посланный навстречу кавалерийский отряд Митробарзана был разгромлен наголову, а город Тигранокерта осажден. Нехорошее предчувствие появилось у армянского владыки, и он спешно послал за Митридатом, поскольку тот далеко еще не ушел. Тигран настоятельно просил понтийского царя вернуться, а сам стал спешно стягивать войско со всех концов страны. Поход в Понт был отложен на неопределенное время, к тому же Митридата терзали смутные сомнения относительно того, как его зять справится с римским
По свидетельству Плутарха, Митридат обнаружил Тиграна в жалком состоянии и всеми покинутого — еще вчера грозный вершитель судеб Востока сегодня был сброшен с небес на землю и никак не мог осознать свое новое положение. Евпатор мог только усмехнуться, глядя на это жалкое зрелище, — сам он, невзирая на все удары судьбы, никогда не терял присутствия духа и не нуждался в утешениях, каждый раз находя в себе силы восстать после поражения. У Мемнона есть очень ценное свидетельство того, как произошла эта встреча, причем он сообщает такие подробности, которых нет у Плутарха и которые проливают свет на дальнейший ход событий. «Придя к Тиграну, Митридат ободрял его. Он облачил его в царскую одежду , не хуже той, которую тот носил обычно, и советовал, имея и сам немалую силу, собрать народ, чтобы опять отвоевать победу. Тот же поручил все Митридату, признавая его превосходство в доблести и уме, как обладавшему большей силой в войне против римлян».Судя по всему, убегая в панике с поля боя, Тигран даже скинул с себя все царские регалии и переоделся в одежду простого человека, раз Митридату пришлось переодевать убитого горем зятя. А вот замечание о том, что ведение дальнейшей войны армянский царь поручил Митридату, говорит о многом, и прежде всего о том, что страшное поражение здорово вправило ему мозги. Понимая, что лучше его тестя с этой непосильной задачей никто не справится, сам он занялся деятельностью дипломатической и в первую очередь решил заключить союз с парфянским царем Фрадатом, обещая в обмен на военную помощь отдать ему Месопотамию, Адиабену и Мегалы Авлоны. Но царь Парфии хитрил, поскольку, к нему также прибыло посольство и от Лукулла, требуя невмешательства парфян в войну, а в итоге поступил как истинный житель Востока — взял да и заключил тайно союз с обеими сторонами, надеясь, что противники об этом не узнают. Сидя в далеком Ктесифоне, Фрадат выжидал, как будут дальше разворачиваться события, чтобы в нужный момент в них вмешаться к наибольшей своей выгоде, а на чьей стороне, боги подскажут.
И чуть было не дождался! Дело в том, что до Лукулла дошли известия о той двойной игре, которую вел царь Парфии, и он решил, что это и есть самый законный повод наказать наглеца. Луций Лициний задумал ни много ни мало, как пойти войной на царство парфян и поступить с ним так же, как с царствами Тиграна и Митридата — благо этих двух он считал уже полностью небоеспособными. Складывается впечатление, что Лукуллу просто понравилось добавлять в свою коллекцию победителя короны поверженных правителей, и его просто одолевал азарт, не доведя до конца дело в Великой Армении, он готов был броситься в очередную авантюру. Эту его слабость очень хорошо подметил Плутарх: «Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три величайшие под солнцем державы».При этом проконсул как-то не задумывался над тем, что, располагая довольно незначительными силами, он втягивает свою страну в войну с могущественной державой, амбиции оказались сильнее долга. Но, все же осознав, что его силы действительно малочисленны перед лицом нового грозного врага, он решил исправить этот недостаток и отправил в Понт трибунов к легату Сорантию, приказав им привести расквартированные там войска. И вот здесь для Лукулла прозвучал первый тревожный звонок. Дело в том, что посланцы проконсула не добились ничего — легионеры отказались им подчиняться и никакие уговоры не могли заставить их покинуть территорию, где они были расквартированы. «Ни лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко кричали, что даже и здесь они не намерены оставаться, и уйдут из Понта, бросив его без единого защитника»(Плутарх). Хуже всего было то, что когда весть об этом неповиновении дошла до войск, которые были в распоряжении Лукулла, то она взбудоражила легионы. Несколько лет непрерывных боевых действий вымотали войска, и они стали равнодушны к амбициозным планам своего полководца — их интересовали только грабеж и наличие добычи, а не «славные подвиги», которыми бредил их командир. Недовольство ширилось, речи легионеров становились все более дерзкими, и в воздухе запахло военным мятежом, в итоге проконсул был вынужден уступить и отменить столь непопулярный в войсках поход. А потому вместо новой славы Луций Лициний был вынужден заняться тем, что он считал уже оконченным делом — войной с Митридатом и Тиграном.
Пока Тигран был занят дипломатическими делами, Митридат развернул бурную деятельность по подготовке нового войска. «В это время Митридат готовил оружие в каждом городе и призвал к оружию почти всех армян» (Аппиан). Не свой армянский царь, а именно Митридат, тот, кто стал легендой при жизни, чей меч по самую рукоять обагрен римской кровью, тот, кто громил в открытом бою непобедимые легионы. Именно с ним связала Великая Армения в этот страшный час свои надежды, и Евпатор их оправдал — он создал новое, невиданное до сих пор на востоке войско. В рядах воинов Митридата были те ветераны, которых обучали еще римские эмигранты и полководцы Сертория, — вот их опытом царь и решил воспользоваться в полной мере. Всех армянских воинов, пришедших под его знамена, он «распределил на отряды и когорты почти так же, как италийское войско, и передал их на обучение понтийским учителям» (Аппиан). О том же пишет и Плутарх, отмечая, что «Митридат обратился теперь к коннице, мечам и большим щитам». Надо думать, что эти самые понтийские учителя, которые теперь стали обучать армянскую пехоту, были высочайшими профессионалами своего дела и вряд ли по уровню воинского мастерства уступали своим римским коллегам — плоды их деятельности проявились очень скоро.
А затем Евпатор решил, что пришло время дать римлянам бой и вновь напомнить им о себе, благо грозное имя понтийского царя звучало пугающе для римского уха. Дождавшись прибытия Тиграна, Митридат выступил в поход и вошел в боевое соприкосновение с силами Лукулла. Понтиец был настроен на решительную битву с врагом и полностью уверен в своих силах. Лукулл вызов принял и двинулся ему навстречу, горя желанием покончить с врагами одним ударом и разом закончить войну, но его смущало то, что во главе армянской армии стоит не Тигран, а Митридат — человек, не раз наносивший Риму поражения. Когда противники встретились, то царь Понта успел занять выгодную позицию и главные силы расположил на холме. Тигран же во главе кавалерийского отряда стал атаковать римлян, которые занялись сбором продовольствия. Римские когорты отбросили армянскую кавалерию, и Лукулл, пользуясь моментом, перенес свой лагерь вплотную к лагерю Митридата, по своему обычаю выжидая и не вступая в бой по собственной инициативе. Из рассказа Аппиана видно, что сам Евпатор с основными силами так и стоял на холме, а Тигран продолжал действовать в тылу римской армии — из этого и исходил Митридат, когда готовился к сражению. Скорее всего, намечался комбинированный удар по римским позициям с фронта и тыла, но, когда Лукуллу донесли, что к лагерю приближается кавалерия Тиграна, он решил сыграть на опережение и, послав всех своих всадников против армянского царя, сам построил легионы в боевой порядок и стал вызывать на бой Митридата. Но, к сожалению, именно на этом месте в тексте Аппиана есть лакуна и потому о том, что же произошло дальше, можно только гадать. «Заметив это, Лукулл выслал лучших из всадников возможно дальше вступить с Тиграном в сражение и помешать ему развернуть походную колонну в боевой строй, а сам, вызывая Митридата на бой… и окружая лагерь рвом, не стал вызывать его на сражение, пока начавшаяся зима не заставила всех прекратить военные действия».Если следовать этому отрывку, то получается, что и после сражения боевые действия не затихли, а продолжались до самой зимы, значит, или ни одна из сторон так и не добилась решительного результата, или же…