Мутные воды Меконга
Шрифт:
Поезд шел на юг на неспешной скорости тридцать миль в час, каждые несколько часов делая остановки на крошечных станциях, где разносчики торговали мандаринами и пирожками из рисовой муки через открытые окна. За окном постепенно теплело, солнце робко выглядывало из-за туч, где пряталось несколько месяцев, и мой нос забулькал и вдруг задышал — словно лед треснул на оттаявшей реке. Поддавшись минутному порыву, я бросилась на улицу во время одной из остановок и подбежала к машинисту состава, спросив, нельзя ли поехать с ним в кабине. Тот добродушно протянул мне руку и затащил внутрь.
Его звали Ань Лак, а его напарника — Ань Тхюи. Вдвоем они посменно вели поезд из Ханоя в Сайгон в течение
У обоих в Ханое были семьи, и оба признавали, что постоянное отсутствие дается им нелегко. Ань Тхюи пропустил рождение всех троих своих детей и, что еще хуже, внезапную смерть отца. Ань Лак беспокоился о безопасности молодой жены и здоровье ее пожилых родителей. Оба на секунду замолкли, погрузившись в размышления. Однако грусть развеялась так же быстро, как и возникла, сменившись беззлобной покорностью судьбе.
— Такова жизнь, — проговорил Ань Тхюи, — надо работать, чтобы есть.
Я подумала, хотя духу не хватило спросить: откуда они берут силы, чтобы смириться с судьбой? Неужели все дело в буддистской вере? Или причина в том, что их предки были крестьянами, на которых ежегодно обрушивались муссоны? Я вспомнила давнее обещание, данное Хо Ши Мином людям, — сражаться, если понадобится, в течение тридцати лет, до победы Северного Вьетнама. Вьетконговцы, ступившие на тропу, давали клятву не возвращаться домой до тех пор, пока не победят в войне. Откуда им было знать, что для того, чтобы выжить в мирное время, потребуется не меньше мужества, чем в войну!
Ань Тхюи предложил мне чашку чая из термоса, привязанного ремешком к коробке скоростей, и мы чаевничали, пока Ань Лак стоял за рулем. Оба машиниста знали эти рельсы, как Марк Твен — Миссисипи; они могли определить возраст каждого участка с точностью до года и сказать, какая передача лучше подходит для ближайшего откоса или поворота. Наш путь проходил через самые прекрасные районы Вьетнама, и мне досталось место в первом ряду. К востоку от нас песчаные дюны спускались к бирюзовому морю; к западу раскинулись холмы, что поднимались все выше и сливались со скалистыми горами, которые тянулись покуда хватает глаз и упирались в самую крышу мира. Рельсы притягивали всевозможную живность, от синекрылых птиц до местных мальчишек, бросавших в нас камни с пугающей меткостью. Собакам тоже нравилось играть в догонялки с мчащимся локомотивом; они лежали на вибрирующих рельсах и убегали, уже почти скрывшись под колесами.
Я выскользнула в боковую дверь, облокотилась о поручни и вдруг поняла, чем так привлекала засыпанная гравием дорожка между рельсами птиц и животных. Запах свежих отходов жизнедеятельности, который, как мне сначала показалось, идет из туалетов, на самом деле исходил от самих рельсов. Открытые сточные трубы привлекали голодных собак и кур. Под колесами поезда, сказали мне машинисты, на каждом отрезке гибло по меньшей мере три петуха и пара ворон, слетевшихся на их трупы.
Мы подъехали к полустанку, и Ань Лак позвал меня в кабину. Он повесил на крюк за окном поезда тяжелое металлическое кольцо и двинулся вперед на полных парах. Кольцо с громким треском исчезло, и на его месте появилось другое. Ань Тхюи снял его, развернул записку, написанную от руки, и внимательно прочел. «Приближается С3», — говорилось в послании, также было указано время и номер станции. Ань Лак взглянул на часы, быстро посчитал в уме и дал газу. Через семь минут мы свернули на боковой путь. Я едва успела вздохнуть три раза, как
Опасность миновала, и Ань Лак улегся в гамак, а Ань Тхюи затушил очередную сигарету и налил себе чаю. Я собралась с духом, подсела к нему и прошептала кое-что на ухо. Он улыбнулся и подумал секунду, потом медленно кивнул.
В течение следующего часа мне позволили осуществить детскую мечту и сделать то, чем я грезила с шести лет.
Я вела поезд.
19. Пляжные байки
Мамочка, привет! Вчера раздобыла тампоны — выменяла на них лекарство от аллергии. Какое облегчение!
Нячанг выглядел бы как любой другой пляжный курорт в любой стране мира, если бы не продавцы фруктов, которые сновали между обмякшими телами туристов, щедро намазанными маслом для загара. В море не было ни одного купающегося вьетнамца, и даже пляжные кафе были рассчитаны на западные вкусы и пестрели западными лицами. Это было место для комфортабельного отдыха, где не надо было знать ни слова по-вьетнамски или разговаривать с местными напрямую, не считая официантов и гостиничных служащих. Местные жители давно разглядели преимущества туго набитых кошельков, которые оказывались одновременно в столь небольшом пространстве, — они расставили вдоль пляжа шезлонги, сдаваемые в аренду по доллару в день. Толпы лоснящихся раскормленных тел, жарящихся на солнце, как дрова на просушке, породили новую индустрию, в которой работали исключительно морщинистые старухи с мускулистыми руками и узловатыми пальцами. Они предлагали жесткий массаж с песком за четыре доллара в час, в крайнем случае, соглашались на три.
Я слушала, как старухи обсуждают свою вялую клиентуру, удобно устроившись на крошащемся каменном парапете, который шел вдоль пляжа. Хотя работали они по одиночке, каждое утро собирались вместе и решали, кто займется клиентами и на чем следует сосредоточить силы. Тут было не обойтись без опыта наблюдений за культурными предпочтениями и тонкого понимания самых уязвимых мест человеческой натуры.
— Немцы воняют, — провозгласила Фе, сморщила нос до самого лба и отмахнулась от воображаемого запаха. — Даже после купания.
Израильтяне, хоть и придерживались более высоких стандартов личной гигиены, были виновны в куда более гнусном грехе. Они жалели денег и нередко пытались сбить цену уже после оказания услуг — привычка, которую вьетнамцы считали исключительно своей прерогативой.
— А американцы? — спросила я, старательно выговаривая слова с европейским акцентом.
К моему огромному облегчению, массажистки одобряюще закивали.
— Америка номер один! — дружно ответили они. — Стоит пожаловаться, что тебе плохо, и они сразу вспоминают о войне. И чувствуют себя виноватыми. Французы тоже.
Фе задрала рубашку на спине, продемонстрировав ужасную шишку в персик величиной на пояснице. Я вздрогнула. Она рассмеялась.
— Муж, — пояснила она и замахнулась кулаком. — Бум!
Она затопала босыми ногами по парапету.
— Он погиб в Камбодже. Я была так рада.
Женщина постарше пристально посмотрела на меня распухшими от солнца глазами.
— А ты откуда?
Я обдумала варианты. Что лучше — слыть вонючкой, жадиной или идиоткой? Выбор невелик.
— Из Италии, — соврала я.