Насельники с Вороньей реки (сборник)
Шрифт:
Самодельный хлеб. Его печёт или Мокеевна, или кто-то из женщин помоложе, – хлебная печка, сделанная из вкопанной в бревенчатый сруб бочки для бензина, стоит над рекой, на самом юру.
Солёный и высушенный до деревянного состояния хариус. Здесь верховья реки и рыбы совсем немного.
Стеклянная банка, наполовину наполненная сахаром.
И это – всё. Скудный стол обитателей чукотской лесотундры.
Я опасаюсь обещать много. Вообще-то тундрового человека очень легко зажечь любыми, иногда даже очень малореальными посулами. Но если хоть один процент из этих обещаний не оправдается, что, впрочем, случается сплошь и рядом, то тундровый человек из восторженного приятеля мгновенно обратится в замкнутого недоброжелателя. Мне же в лице Дьячкова нужен союзник. А союзники не обретаются кавалерийским наскоком – их завоёвывают долго и кропотливо.
Только вот при этом не стоит забывать, что при угрозе, реальной или воображаемой, своим землям, оленям или рыбным уловам сам Дьячков и его сыновья, да, наверное, и большая часть женщин рода без колебаний могут убить человека.
Снег на реке
Я подкладываю в костёр дрова. Застреленный бедолага – в полукилометре вверх по течению, на полпути между избушкой охотника Чохова и стойбищем Дьячкова. Ниже по реке стоит метеостанция «Куранай», там живут две семьи. Вроде бы живут. Нет у меня в этом такой уверенности. И ещё один охотник, Салькин, – в самых низовьях. А через семьдесят километров – посёлок Бычье Куйло.
Выпиваю последнюю кружку чая и лезу в спальный мешок.
Ночью по тенту палатки шуршит снежная крупа.
Просыпаюсь я уже в другом мире. Чёрная река течёт среди белых берегов. Снег перестал идти, но вода у берегов в местах, где нет течения, схвачена тонким ледком. Разжигаю костёр и кипячу воду в чайнике. Затем собираю вещи, несу перевёрнутую резиновую лодку к воде. Замёрзшая вода хрустит во впадинах её ребристого, как надувной матрас, днища. Всё, осень кончилась, начинается предзимье. Сталкиваю лодку, загружаю её на мелководье, сажусь на корму и, выгребая по чёрной воде, скольжу мимо белых берегов, погружённых в воду деревьев и длинных ветвей, обмёрзших самыми замысловатыми сосульками. Природа включила свой счётчик до полного замерзания реки. Как там говорил геноссе Иоханссон геноссе Нансену? «Вы должны поторопиться, если не хотите опоздать».
Охотник Чохов
Как ни странно, базу охотника Чохова напротив впадения Даранчана, в обиходе «Даранчан», я замечаю метров за триста, едва выплыв из-за поворота. Здоровенная хоромина, как водится для охотничьих баз, которые создавались десятилетиями, – сборная конструкция из трёх, нет, даже четырёх построек. Первая из них, вросшая в землю избушка из девяти венцов, – самая первая промысловая избушка на Вороньей реке. Её построил бывший сотрудник метеостанции «Куранай» Игорь Чепурной, когда, забросив гидрологию, переквалифицировался в промысловики. Соболь здесь, в верховьях, шёл в капканы неплохо, и Игорь, проохотившись пять или шесть сезонов, после какого-то особо внушительного фарта уехал на «материк», прикупив домик в Сочи. После него участок пару лет стоял заброшенным, пока его не попытался освоить ещё один молодой выходец с того же Кураная – Витя Ерёмин. Ерёмин пытался жить здесь с семьёй, а потому подошёл к делу гораздо основательнее и построил вплотную к первой избе вторую – настоящую пятистенку с каменной печкой. В этом доме семья Ерёминых прожила чуть меньше года, после чего сперва отсюда съехала на каком-то куранайском вертолёте жена, а следом за ней – и сам Витька. Ну не приспособлены эти места для европейских женщин, ничего не поделаешь.
В общем, Ерёмины уехали, а дом – остался. И сейчас он был главным жилищем любого человека, кто по праву пришельца и по договорённости с администрацией Бычьего Куйла занимал охотничий участок в тридцати километрах выше Кураная. Массивный блокгауз без окон, служивший складом, построил предыдущий обитатель базы Федька Устюгов – единственный, кто остался здесь навсегда. Попал в наледь, замёрз, и его тело вынесло весной прямо на гидропост Кураная.
Последнее сооружение – гараж для снегохода – сгородил уже нынешний хозяин Даранчана, Сергей Чохов. В отличие от предыдущих промысловиков – пришельцев с Кураная – он приехал в Бычье Куйло из Хихичана, где появился тоже недавно. Был он выходцем с юга России, невысоким, жилистым, будто свитым из проволоки, ироничным и работящим мужиком. Я уже пообщался с ним в Хихичане, поэтому здесь мне только предстояло закрепить договорённость и понять, как обстоят дела в действительности.
По берегу бегут две собаки. Хозяин выходить не торопится, хотя знает, что по реке плывёт человек: на зверя собаки лают совершенно иначе. Я уже разворачиваю лодку несколькими ударами весла, хрупкие, подтаявшие за день забереги ломаются, когда дверь дома открывается и Сергей выходит навстречу. Собак отгоняет скорее для проформы: здесь лайки не приучены плохо относиться к людям. Обгавкать – это запросто, а вот покусать – ни-ни.
– Ночевать здесь будешь?
– Наверное.
– Ну как, много лосей насчитал?
Мы уже сидим в доме и пьём чай. В доме совсем свежо, этим он отличается от подавляющего большинства жилищ охотников. Обычно по осени в них царит затхлость, потому что в течение всего лета они стоят наглухо закупоренные и не проветриваются. Естественно: летом охоты никакой, хозяин обычно в посёлке, окна (и без того небольшие – обычно в два бревна) забираются ставнями из плах «от медведя». Сами ставни лежали на одной из поленниц, уставив в блёкло-синее небо ржавые шипы пробитых насквозь гвоздей, – именно таким ежом они должны встречать когтистую медвежью лапу, когда тому придёт в голову проверить окна избушки на прочность.
Ставни, судя по насыпанным на них иголкам, лежали на поленнице очень долго, и я подумал: а что делал Сергей летом в тайге, когда нет ни охоты, ни рыбалки? Впрочем, он, может быть, просто любит одиночество.
Сергей разговаривает со мной, как торгуется.
Оно и понятно. За моим появлением могут прийти деньги – вполне достаточные для того, чтобы лет через пять бросить тайгу и прикупить какое-нибудь жильё в Европейской России – типовую мечту всех российских охотников, пришедших «на севера» за заработком. Другое дело, что реализуется эта мечта добро бы у одного человека из сотни.
– Обработал «чуков» наверху? – понимающе щурится он. Ты, дескать, не втирай мне очки про дружбу народов, «чуки» эти для того и созданы, чтобы ловкий человек мог их обирать. Тем более они за это обирание и обиды не держат.
– Они вроде ламутами себя называют, – я показываю, что не собираюсь поддерживать иронически-пренебрежительный тон в отношении аборигенов. Сам я имею право думать про них всё что угодно, но вот обсуждать это я ни с кем не хочу.
С Сергеем я разговариваю иначе, чем с Дьячковыми. Тех я уговаривал, с этим – торгуюсь. «Дёшево купи, дорого продай».
Самое в этом интересное – что, как часто бывает, уговаривая, можно получить гораздо больше, чем за деньги. Притом что от Чохова мне нужна эпизодическая и не вполне обязательная помощь, а от Дьячковых – постоянное содействие. Чохов же видит себя равноправным партнёром, а потому ежесекундно соображает, как тебя надуть, и представляет себе вертолёты, полностью забитые долларами и их обладателями – да-да, именно в такой последовательности. В его мечтах обладатели этих долларов, познакомившись с ним, Сергеем Чоховым, сразу убеждаются в полной профессиональной непригодности нас, приезжих горожан, немедленно отправляют нас пешком в посёлок и вместе с ним предаются всем радостям Великой Северной Охоты. Ну и, естественно, отдают именно ему, Сергею Чохову, все свои доллары.