Ночной извозчик
Шрифт:
Но если несчастный покойник, а теперь попросту «Объект», не слишком попорчен исследованиями медиков, если это мертвое тело находится в полном порядке и сохранности — его тщательно отбирают и под большим секретом продают Доминику Юссону, в чьи обязанности входит отделить плоть от костей, очистить скелет, отбелить его, собрать на проволочные нити, словом, привести в хороший вид и затем продать. Мужской скелет стоит от семидесяти пяти до ста франков; любой человек может приобрести череп максимум за один луи!
Но Доминик Юссон, покупатель трупов и продавец скелетов, не ограничивал свои операции только
По сути дела, все, что болезни, нищета или случай могут сделать с человеческим телом, было собрано здесь, тщательно распределено и разложено по полкам. На это и жил Доминик Юссон, так как у него были многочисленные покупатели, хорошо ему платившие, среди которых, помимо врачей и студентов, насчитывалось немало сумасшедших садистов, извращенцев, кто покупал череп, чтобы сделать из него табакерку, или развлечения ради подвешивал к потолку праздничней гостиной кости скелета, кости человека, некогда подобного им самим и ставшего тем, чем они сами когда-нибудь станут!
Торговля скелетами, кстати, и была самой крупной статьей дохода Доминика Юссона. Они требовали тщательной обработки, внимательного ухода, но зато и продавались в большом количестве постоянно и бесперебойно.
— Все на свете падаль! — говаривал порой Доминик Юссон хриплым от постоянной выпивки голосом. — А на падаль всегда покупателей хватит!
Разумеется, Доминик Юссон готовил свои анатомические препараты не в квартале Института медицины. Его фабрика, а он действительно располагал настоящей маленькой фабрикой, находилась именно в Жавеле, в том самом домишке, на который все показывали пальцем, не зная, что он собой представляет, не зная, что за товар там изготовляют, и все же инстинктивно опасаясь его.
Там-то, в двух больших мастерских, Доминик Юссон разместил все необходимое для превращения разложившихся трупов в чистые, белые скелеты, подобные тем, что красовались на витрине его магазина. Трупы привозили ему в больших, наглухо закрытых фургонах, которые он впускал в сад, окруженный высокой оградой, а затем этот груз попадал в своеобразный чан, некое преддверие жилища смерти. Каждый месяц трупы вперемешку погружались в один из этих гигантских котлов. Котел затем плотно закрывали и в течение долгих двенадцати месяцев через него безостановочно бежала вода, уходившая оттуда в стоки, полные отбросов, загаженные человеческими останками.
Когда через год открывали один из этих чанов, он оказывался заполненным бесформенными обрывками плоти, еще не отделившимися полностью от липких, студенистых костей. Вот тут-то и начиналась настоящая, страшная и отвратительная работа Доминика Юссона и его помощников. Кости скребли, очищали от последних клочков
Странным превращениям подверглась душа Доминика Юссона на этой работе в постоянном, тесном общении со смертью, — он весь сроднился с нею, она его кормила, она поставляла ему товар.
Будучи безнадежным алкоголиком, он пил уже не от простой тяги к вину, а от ужасающей потребности все уничтожить в опьянении, и переходил от страшных приступов ярости к полнейшему упадку и отупению. То он орал не своим голосом, все переворачивая в мастерских, браня рабочих, швыряя им в лицо в припадке бессмысленной злобы первые попавшие ему под руку кости, разложенные на мраморных столах в этих просторных помещениях; то он замыкался в полном молчании, в равнодушии ко всему и ко всем.
Ведь он ни от кого не зависел. Торговля его не была запрещена законом, однако ему по ряду причин вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь проявлял к ней излишний интерес. Когда ему изредка приходилось беседовать с каким-нибудь официальным лицом, он обходился краткими изречениями в оправдание своей мрачной профессии: священные требования науки, прогресс медицины на благо страдающего человечества… Он утверждал, что к смерти относится с уважением. На все были готовые формулы, и его совсем не устраивало, чтобы кто-то вздумал их проверить на деле.
Зарабатывал он много и был богат, но вел самое убогое существование; по странной случайности, не столь уж редкой, этот человек, живший бок о бок со смертью, страшно боялся умереть. Прикрываясь абсолютным материализмом, осыпая разлагающиеся трупы самой грубой руганью, он в то же время вздрагивал иногда при мысли, что настанет день, когда и ему придется издать последний вздох и стать достоянием червей.
Но всего более Доминик Юссон страдал от того, что не было у него друга, не было на всем свете никого, кому бы он мог с откровенностью излить душу. Рабочие его боялись, посторонние же, как бы движимые неким предчувствием, держались от него подальше и даже животные, нюхом чувствуя шедший от него едва уловимый, пугающий запах смерти, издавали вой, едва завидев его, или в страхе убегали прочь.
— Пить! Еще пить! Пить всегда! Только одно и есть наслаждение для меня на свете — спиртное! Черт побери… я храню в спирте все, что отжило свой век, все виды плоти, все язвы, всю мерзость человеческого тела — неужто мне не будет дано пропитаться спиртом до такой степени, чтобы навечно сохранить жизнь! Гниль, падаль… меня презирают, да, люди меня презирают… а, пусть болтают, что хотят, мне-то какое дело? Ведь многие из тех, кто указывал на меня пальцем, будут когда-нибудь лежать вот тут, в моем складе, в моих чанах, и кости их пройдут через мои руки в обмен на несколько золотых монет — пусть сейчас они попрекают меня этим золотом, когда-нибудь я на них же его заработаю!..