Партизаны. Книга 1. Война под крышами
Шрифт:
– Можете идти, никто не смеет трогать вас, если вы не виноваты. Пуговицын будет наказан.
Женщина вышла на крыльцо, и ее ослепила белизна снега, солнца, неба.
Приходил Шумахер. Посмотрел на разгром, учиненный Толей и Алексеем, и сказал:
– Ну, ничего, больше он не посмеет к вам прийти. Обещаю.
Постоял в нерешительности.
– А вы все-таки будьте поосторожней, Анна Михайловна.
Мать не стала возражать. Сказала только:
– Вы многим помогли.
Шумахер понял.
– Всех, Анна Михайловна, и я не обогрел. Найдутся, что и на меня в обиде. Думаете,
– От нас самих все зависит.
– Ох, Анна Михайловна, что может маленький человек, когда тут державы!.. А на хорошем слове – спасибо.
И вдруг сказал:
– Позавчера ездил в Большие Дороги. Думал, выручу своего зятя. Поймали его. Ничего не помогло. Казнили. Чужой человек, но он мой единственный родственник. Теперь – никого.
Сутулясь, пряча голову в воротник, Шумахер вышел на кухню.
– Я расскажу, что он тут натворил. Пуговицына на сутки в холодную посадили. Но радоваться этому не приходится. Он теперь прилипнет к вашему дому. Захочет свое доказать.
Шумахер был прав. Прямо из карцера Пуговицына вызвали к коменданту. Тот был не в настроении после ночной попойки с братом покойной жены, маленьким эсэсовцем. Через него же раздраженно приказал немало озадаченному Пуговицыну: если кто-либо из семьи аптекарки окажется за чертой поселка – стрелять без предупреждения.
Топорище
О приказе коменданта в доме Корзунов не знали, хотя тут понимали, что Пуговицын теперь стал еще опасней. И надо же было как раз прийти какой-то женщине. Она потопталась у порога.
– Вы в аптеку? Идите, я сейчас, – неприветливо сказала ей мама.
Женщина не уходила.
– Я к вам.
– Что значит ко мне?
Запинаясь и заговорщицки блестя глазами, женщина стала что-то шептать.
– Вы с ума сошли! – оборвала ее мама. – Какой там Митька, какие хлопцы! Да я сейчас полицию позову!
Женщина испуганно метнулась к двери. Глаза у мамы большие, лицо красное, волосы растрепались. И голос с бабьим визгом:
– Сейчас же иду в полицию!
Женщины и след простыл.
– А может, и правда, что послали, – сказал Алексей. Действительно, очень уж искренне испугалась женщина.
– А если она от немцев? И даже если оттуда. Как могут они так рисковать своими людьми? Это же надо, совершенно незнакомой бабе поручили. Там, может быть, сифилис у кого-нибудь, а ты расплачивайся семьей.
Толю покоробило: такие слова в устах мамы, да еще о партизанах!
– Сегодня пойду и узнаю. А если уже подсылают эти, тогда совсем плохо. Надо что-то предпринимать.
В этот вечер все было как обычно.
Дедушка курит и глухо кашляет, Алексей кочергой разбивает головни, бабушка спит, как всегда, поперек кровати. Мама в спальне, а Нина за столом с книжицей – старательно шевелит губами, заставляя подрагивать пламя коптилки. Кажется, что сумерки, сгущаясь за окном, становятся все более сильным, властным потоком, который, захватив твой дом, уносит его куда-то прочь от других домов, других людей, других жизней. Только ты и те, что в доме, – остальное
– А? Стучат?
Это мама из спальни. Она прилегла не раздеваясь.
– Спи, никого, это я, – виновато говорит Алексей и ставит кочергу в угол.
И тут в самом деле застучали в окно. Мать уже в кухне. Долго не может понять, чей голос.
– Коваленок, какой Коваленок?
Действительно, голос незнакомый.
– Да это же батька его, – первый догадался Толя.
Шагнув в темную кухню, ночной гость громко сказал:
– Топор вам оттянул, как просили.
Вышел на свет. Удлиненное кривой бородкой лицо его усмешливое, глаза хитрят.
– Никого нет, – сказала мать и, взяв коптилку, увела Коваленка в зал.
– Моего в город зачем-то послали, – приглушенно заговорил гость, – просил передать, что сегодня не придет. Остальное, сказал, она знает.
Помолчал.
– И как ты не боишься? – Коваленок, как все староверы, женщинам говорит только «ты». – Ну, моему бесу косматому все нипочем, по стене пешком пройдет. А ты баба. Ванюха говорил, у самого была, сказала, в партизаны пойду. Смело это ты, баба!
Толя закрыл дверь за Коваленком. Мама что-то уже выговаривает Алексею:
– Оставь, пожалуйста. Я давно сказала: если надо, я сама позову вас. И просила уже не раз. Это не шутки. А если остановят?
Но Алексей уже и не слушает. Брови тоже ломятся, в глазах деревянное безразличие – теперь что хочешь говори, а он свое знает. Ну, это уже совсем свинство!
Толя запротестовал:
– И я пойду.
Но он только помог Алексею, отвлек на себя мамин гнев.
– Еще этого не хватало, и он пойдет. Я вижу, вам все это игра. Выйди посмотри, ты не одетый.
Это от него откупаются. Хотя, конечно, и на том спасибо. Толя вышел из сеней, небрежно насвистывая. Нинка уверяла, что видела вчера, как ставня открылась, а потом сама закрылась. А вдруг и теперь кто-то под стеной затаился? Слева привычный, но какой-то беспокойный шум придорожных сосен. Где-то в той же стороне – как друг – посаженный Толей в огороде клен. Темно как!
– Кто? Стой!
У калитки – человек, знакомо поскрипывает обмерзшая кожанка.
– Кто, спрашиваю?
Клацнул взведенный затвор.