Последний ранг. Том 2
Шрифт:
— Значит, сила сидарха проявилась у вас неожиданно? От стресса? — сделала акцент журналистка.
— Да, это случилось на Чёрной арене во время боя, — кивнул я, мысленно ожидая, чтобы интервью поскорее закончилось. — Магия предков, увы, была не в курсе, что это незаконно.
Татьяна вскинула брови.
Она уловила мою иронию, но ничего не сказала (возможно, это вырежут, кто их знает).
— Чёрную арену решено снести, кстати, и построить там парковую площадь, — сообщила Татьяна. — Руководство Академии
Теперь я вскинул брови.
Татьяна Петухова и сама была не прочь поиронизировать. Мы оба делали это осознанно, но я не рисковал работой в отличие от неё.
— Это дом ваших родителей? — Она обвела взглядом гостиную и снова посмотрела на меня. — Поздравляем, господин Бринер. Ваши родители реабилитированы и оправданы. Что вы чувствуете?
— А что бы вы чувствовали на моём месте? — ушёл я от ответа: терпеть не мог, когда лезут в душу, особенно на камеру.
Журналистка сделала скорбное лицо.
— Да, это очень тяжело. Но отныне фамилия Бринеров будет связана не с открытием, а с закрытием червоточин. Не с угрозой, а со спасением. Но что же теперь будет, господин Бринер? — сощурилась она. — Путь Сидарха является запретным уже очень давно. Выходит, что вы единственный в таком роде?
— Выходит, да. Но, как мне сказали, мой случай закон не нарушает. К тому же, мои силы будут под контролем государства.
— Звучит очень веско, — закивала Татьяна.
Затем приложила ладонь к груди и добавила:
— Позвольте выразить благодарность, господин Бринер, от всего города. В очередной раз. Вы спасли Изборск и вывели людей из червоточины. Теперь понятно, почему Виринея Воронина назвала вас избранным.
Я кашлянул, чтобы не поморщиться.
Вот дёрнул же чёрт тогда Виринею сказать про «избранного». Теперь это не остановить.
— Считайте, как хотите, — пожал я плечом.
— Мы хотим избранного, конечно! — с азартом и блеском в глазах ответила журналистка. — Люди всегда хотят, чтобы появился тот, кто освободит мир от нашествия зла и возвеличится, как спаситель.
Услышав её пафосные слова, я нахмурился.
Это была фраза из сказания Феофана — их мне говорила Виринея при первой встрече. Чёртовы предсказания, чёртовы сказители, чёртовы сектанты…
И тут вдруг я подумал, что журналистка может принадлежать Ордену Феофана. В прошлый раз, кстати, она пропустила в эфир слова насчёт избранного. Может, не просто так? Надо спросить у Виринеи насчёт этой Татьяны.
Когда интервью наконец закончилось, я выпроводил журналистов и уселся в кресло.
— Чёртов Феофан, — прошептал я себе под нос, ещё и ругнулся.
Вдруг из-за портьеры выглянула Эсфирь.
— Извини, я подслушивала немножко. А кто такой Феофан? Мне почему-то хочется с ним познакомиться.
—
Чтобы сбежать от лишних вопросов Эсфирь и проветриться, я решил прогуляться до профессора Троекурова.
Гостиница «Трувор» была в паре кварталов отсюда, так что идти недалеко. Я схватил пиджак, оставил Абу наблюдать за домом и обещал быть ровно в шесть — к приходу «о-о-очень плохой уборщицы».
В гостинице мне сказали, что профессор и его внук не спускаются на завтрак вот уже второе утро подряд.
Внутри сразу зародилась тревога.
Когда я жил у профессора в магазине, то часто видел его за завтраком. Это был любимый приём пищи Троекурова. Он никогда не ужинал и не особо жаловал обед.
Но завтрак был для него святым ритуалом: он чинно садился за стол, раскладывал газету, придвигал ближе чашку с кофе и блюдо с жареным беконом, салатом и яйцами, намазывал себе тост грушевым пюре и буквально смаковал каждый кусочек.
Он мог сидеть за завтраком целый час, а то и больше.
А тут… не завтракал два дня?
Это значило, что он вообще не ел два дня!..
— Вы стучали к нему в номер? — нахмурился я.
— Да, но он кричал, чтобы его не беспокоили, — развёл руками портье.
Меня наконец пропустили наверх, в комнату Троекурова.
Я постучал в дверь его люкса — ничего.
Ещё постучал — ничего.
— Профессор! — Я практически забарабанил в дверь. — Профессор, с вами всё в по…
Дверь резко распахнулась, и на пороге комнаты меня встретил Троекуров. Таким мне видеть его ещё не приходилось, даже когда он пил всю ночь от горя из-за смерти профессора Басова.
В прошлый раз он был погружён в скорбь, но сейчас в нём будто что-то надломилось, а ещё он выглядел немного сумасшедшим: взгляд в одну точку, бледность, испарина на лбу, седые волосы взлохмачены, тени под глазами, мятая и несвежая одежда, губы в трещинах и кровоточат, опухшее лицо. Но запаха перегара я не заметил.
Он был напряжён, его руки тряслись, испачканные и обожённые кислотой или чем-то вроде того.
— Алексей… — Он поднял на меня безжизненные глаза, его голос показался мне омертвевшим, потерявшим всю радость.
— Профессор, что случилось? — с тревогой спросил я.
Он посторонился, пропуская меня в комнату, и запер дверь на ключ.
— Ох Алексей… что я натворил… что наделал… — Троекуров прошёл к креслу и буквально рухнул в него, схватился за голову, склонился к коленям и зарыдал.
Я положил руку ему на плечо, совсем худое, костлявое, и ладонью почувствовал, как его трясёт.
— Профессор, чем я могу вам помочь?
Троекуров поднял голову и посмотрел на меня воспалёнными глазами.