Последняя ночь на Извилистой реке
Шрифт:
Но ему крепко запомнились два последних вертолета, покидавших Сайгон; десятки тех, кто цеплялся за салазки, пытаясь улететь, и сотни отчаявшихся вьетнамцев, оставшихся во дворе покинутого американского посольства. Писатель не сомневался: нечто подобное он увидит и в репортажах из Ирака. «Тень» Вьетнама? Эта мысль выдавала его возраст, поскольку Ирак не был точным повторением Вьетнама. (Кетчум в свое время назвал его «неисправимым парнем шестидесятых», и прошедшие десятилетия ничего в нем не изменили.)
Голос Дэнни звучал не слишком
— Герой, мы можем поспорить с тобой на коробку собачьих галет, что все будет как обычно: сначала значительно хуже и только потом чуточку лучше.
«Уокеровский кунхаунд» даже не отреагировал на собачьи галеты. Как и Дэнни, он находил политику скучной. Разве мир когда-нибудь был иным? И кто из них двоих мог хоть что-то изменить в мировом порядке вещей? Явно не писатель. Да и у Героя шансов было не больше. (Дэнни дипломатично не сказал об этом Герою — не хотел обижать благородного пса.)
Декабрьским утром 2004 года, после того как на стенку холодильника был скотчем приклеен последний (и уже забытый) вопрос к Кетчуму, Люпита — уборщица-мексиканка, женщина, много выстрадавшая в своей жизни и по-прежнему преданная дому на Клуни-драйв, — нашла писателя в кухне. Но он не пытался приготовить что-либо из еды, он там писал. Это встревожило Люпиту, которая обладала весьма консервативными воззрениями на назначение каждого помещения в доме. И кухня никак не предназначалась для литературного творчества.
Люпита много чего не одобряла, но свыклась с досками для объявлений и с обилием бумаги для пишущих машинок в спортзале, где не было ни одной машинки. Она скрепя сердце мирилась с желтыми бумажками для заметок, которые встречались ей повсюду (липкая полоска на обратной стороне позволяла приклеивать их без всякого скотча). Что же касается политических вопросов, адресованных мистеру Кетчуму, Люпита читала их все с меньшим интересом, если вообще читала. Все эти бумажки, приклеенные скотчем, мешали ей стирать пыль с холодильника, и она досадовала, что узкие пространства между ними стали настоящими пылесборниками.
Дом на Клуни-драйв был для Люпиты не просто местом, куда она приходила работать и получать деньги за работу. Для нее этот трехэтажный дом стал местом нескольких серьезных сердечных потрясений. Одно то, что мистер Кетчум больше никогда не приедет в Торонто на Рождество, заставляло мексиканку плакать (и особенно сейчас, в предрождественские дни). А какой шок она пережила, отмывая комнату повара после случившейся там трагедии! Люпита сама чуть не умерла. Естественно, окровавленную кровать оттуда убрали и забрызганные обои заменили новыми. Люпита сама оттирала пятна с фотографий на доске, оказавшейся над злополучным ночным столиком. А пол она отскребала так, что ее собственные руки и колени начали кровоточить. Она убедила Дэнни сменить и занавески, иначе запах пороха остался бы здесь еще надолго.
Интересная деталь: обе женщины, с которыми
— Я так и вижу, как он лежит, не шелохнувшись, и ждет, когда вы и ваш отец уснете, — сказала Дэнни мексиканка.
Естественно, писатель тут же распорядился вынести кушетку. Дэниел Бачагалупо не видел следов лежания на ней бывшего помощника шерифа, но если Люпита заикнулась об этом, он знал, что творческое воображение заставит и его увидеть следы.
Однако Люпита на этом не остановилась. Вскоре после того, как в доме поселился Герой, уборщица предложила более монументальные перемены. Они касались досок, на которых в непонятной последовательности, перекрывая друг друга, были прикноплены десятки фотографий из разных периодов жизни (сотни снимков лежали в ящиках отцовского письменного стола). По мнению Люпиты, было бесполезно держать эти доски там, где их никто не видит.
— Они должны висеть в вашей спальне, мистер писатель, — заявила Люпита.
(Она называла его то «мистер писатель», то «сеньор писатель», и Дэнни не мог вспомнить, когда это началось.)
Само собой, это означало, что со стен писательской спальни исчезнут фотографии Шарлотты.
— Они здесь не к месту, — сказала Дэнни Люпита.
Сказанное означало, что ему больше не стоит спать в окружении ностальгических воспоминаний о Шарлотте Тернер, которая давно была замужем и имела свою семью. (Без единственного слова возражения со стороны «мистера писателя», Люпита убрала снимки Шарлотты и заменила их «фотодосками».)
Предложение Люпиты было резонным. Комната покойного повара теперь служила второй гостевой комнатой. Она редко использовалась, но оказывалась очень кстати, если к писателю в гости приезжала пара с ребенком (или детьми). Снимки Шарлотты не были убраны в стол, а переместились сюда. Учитывая то, в какую форму вылились отношения писателя с этой женщиной, все оказывалось очень даже логичным. Уважение к ней сохранялось, но переезд снимков в другой конец коридора подчеркивал и отстраненность, какая нынче существовала между Дэниелом Бачагалупо и Шарлоттой Тернер.
Спать в окружении «фотодосок», имеющих больше отношения к нему и его близким, — такую перемену Дэнни счел вполне разумной. Ему следовало бы благодарить Люпиту за осуществление этой перемены. Как и при жизни повара, она продолжала следить за снимками, убирая одни и добавляя другие (среди них были и те, что ни разу не оказывались на досках, и те, что уже когда-то там висели). Один-два раза в неделю Дэнни внимательно разглядывал снимки, чтобы отметить очередную «смену экспозиции», произведенную Люпитой.