Правда выше солнца
Шрифт:
В последний день Панафиней две процессии восходили на Акрополь. Самые прекрасные горожанки во главе с царицей отправлялись в Парфенон и облекали статую Афины роскошным расшитым пеплосом. Юноши же, ставшие победителями состязаний, вместе с царём вступали под сень Фебиона. Изваяние Аполлона они украшали священным лавром, а к подножию возлагали золотой лук, стрелы с серебряными наконечниками и усыпанную драгоценными камнями кифару.
Но какой может быть праздник, если само небо обратилось против праздника? Дождь шёл неделю за неделей, и в первой половине
Утром четырнадцатого числа гекатомбеона, за неделю до Панафиней, горожане увидели столб дыма, поднимавшийся к небу над Царским холмом.
– Он ворвался в гинекей с факелом, ночью, – говорила Фимения. Нижняя губа её подрагивала, и билась тонкая жилка у виска. – Я спала одна, Рута болела и не могла прислуживать. Лицо у него было такое… Ну, сразу понятно, что один из тех припадков. Поднял меня с ложа, повёл на двор. Позади дворца, помнишь, стояли такие маленькие сараи… А, не помнишь. Неважно… Я не понимала, зачем это, боялась, но не спрашивала. Думала – он же не сделает ничего дурного. Думала – так надо. Он с факелом был, я говорила? Вот, к одному из тех сараев привёл. Отпер дверь. Втолкнул меня внутрь. Сильно. Я упала, ударилась головой. Не могла встать. А он… Он сказал, что Артемида велела принести меня в жертву. Сказал: «Прости».
Она замолчала, едва заметно покачиваясь.
– Отец?! – проговорил Акрион с ужасом.
Фимения с трудом кивнула.
– Бросил факел в сарай, рядом со мной. Там везде было сено, сено было… Сено, сено, сено…
Снова этот жест: руки на плечах, стиснутые пальцы.
– А потом захлопнул дверь.
Акрион длинно выдохнул. «Не может быть, – подумал он. – Отец… Как же это?»
– Я встаю, а всё плывёт перед глазами, – продолжала Фимения. – И дым. Едкий такой. И огонь уже… Навалилась на дверь. «Батюшка, кричу, батюшка, отопри!» А он, слышу, Артемиде молится. Потом дышать нечем стало. Огонь заревел. Ревел, ревел. И я кричала…
Она подтянула колени к груди, обхватила руками, спрятала лицо. Волосы рассыпались блестящим чёрным плащом.
– Артемида велела отцу принести тебя в жертву? – медленно повторил Акрион. – Зачем?
– Не знаю, – сдавленно сказала Фимения. – Он что-то ещё пел про дождь, про милость богов. Наверное, очень хотел, чтобы Панафинеи прошли, как надо.
«Обычно боги стараются не вмешиваться в дела людей, – вспомнил Акрион слова Кадмила. – Но бывают случаи исключительные».
– А дальше? – спросил он. Язык был словно из пеньки, неловкий и шершавый. Акрион пожалел, что в кувшине не осталось вина.
Фимения съёжилась ещё сильней, зарылась лицом в жреческие тряпки.
– Огонь, – еле слышно пробормотала она. – Везде. Дым. Волосы трещать начали. Кашляла, больно… Кричать не могла уже. Глаза, думала, вытекут от жара.
Акрион неуверенно протянул руку, коснулся её плеча. «Сейчас снова расплачется», – подумал он.
Фимения
– А потом Аполлон меня спас, – произнесла Фимения радостно.
– Аполлон?
Она мелко закивала:
– Сразу поняла, что это он. Вышел из огня. Такой прекрасный юноша, самый красивый на свете. Взял на руки. И перенёс сюда. Вот я в сарае горю – а вот здесь. Вот горю – а вот здесь. Представляешь?
Улыбка её становилась всё шире, и нравилась Акриону всё меньше.
– Фимула, – он, не задумываясь, назвал её детским прозвищем. – Это всё ужасно, но ты уверена, что отец...
– Да как ты ничего не помнишь?! – закричала вдруг она, сбросив его руку.
В тот же миг ударило воспоминание. Точно молотом.
Ночь.
Крики.
Пламя до небес.
Мать хрипло воет, как собака, которой отрубили лапу. Мечется, рвётся в огонь. Её хватают, держат. Стражники суетятся, передают по цепочке гидрии с водой из колодцев, но Гефестово детище поглощает влагу без ущерба.
Отец… где он? Почему не командует, почему не гасит пожар вместе со всеми?
Фимения глядела в упор. Больше не улыбалась. Глаза были блестящие и злые – две чёрные ядовитые ягоды.
– Теперь вспомнил, – сказал Акрион. Говорить было почти больно. – Огонь унялся под утро. Всё сгорело, остались только стены. Крыша рухнула. Дым шёл густой. И пахло…
Она смотрела требовательно, ждала, что он скажет дальше.
– В золе нашли кости, – Акрион сглотнул. – Мать их брала, кричала, прижимала к себе. Вся чёрная от пепла. Еле отняли…
Фимения медленным, неохотным движением убрала волосы с лица.
– Феб подменил тело, – сказала она глухо. – Взял меня с собой, а на моё место положил другую девушку. Вот её, другую, вы и нашли.
Оба замолчали. Курос Аполлона безмятежно смотрел в стену поверх их голов.
– Но почему отец... – начал Акрион. – Зачем? И как он мог?
Фимения вдруг усмехнулась.
– Ты его тоже не особо помнишь, да?
– Смутно, – признался Акрион. – Я же говорил: детство вспоминается, но с трудом. И не всё сразу.
Сестра встала с топчана. Заплела волосы в небрежный узел, опустилась на колени перед курильницей. Пошевелила угли, положила сверху прозрачный слиток ладана. Нежный, поплыл по келье дым.
– Тогда слушай, – сказала она, не оборачиваясь. – Наш род проклят. Когда-то праотец Пелон оскорбил богов. Те в наказание решили наслать на него и на его потомков приступы безумия. Родовое проклятие Пелонидов – страстный гнев.
– Страстный гнев, – повторил Акрион и тут же понял. – Вот о каком припадке ты говорила!
– Да. С отцом бывало такое и раньше. Он очень… переживал из-за Панафиней. Из-за непогоды. Неделями не находил себе места. Думал, что праздник не угоден богам. Думал, что всё из-за него. И в конце концов нашёл выход.