Ребёнок от чужого мужа
Шрифт:
Открыв дверь в палату, я замираю на пороге. Сергей лежит на кровати с закрытыми глазами. Бледные кожные покровы, сухие губы и заметно отросшая щетина на щеках… Ничего не изменилось со вчерашнего дня. Мои молитвы улетают в пустоту, а вера в то, что он скоро придёт в себя постепенно угасает. Вечерами я листаю статьи в интернете, чтобы понять, что нам ждать дальше, но, после ужасающих прогнозов, выключаю телефон и запрещаю себе даже думать о чем-то плохом. Он обязательно поправится.
— Здравствуй, мой родной…
Я нежно поглаживаю прохладную
— Как он себя чувствует? — интересуется Маша.
— Стабильно.
Стабильно тяжело, но ей об этом знать не обязательно.
— Что означает "стабильно"?
— Сергею не становится хуже… но и лучше тоже.
Отсутствие динамики и каких-либо изменений… Врачи не дают преждевременных прогнозов, они не боги. Хорошо это или плохо, я не знаю. Радует только то, что в этой клинике за Сергеем постоянно ведётся наблюдение. Здесь хорошее оборудование и лучший персонал.
Маша хочет спросить что-то ещё, но дверь в палату неожиданно открывается. Я вижу на пороге мать Сергея. Она выглядит уставшей и измученной, что вполне логично. Её дочь тяжело больна, а сын, единственный кормилец и помощник, находится в коме.
Она слегка щурится, увидев меня, а затем переводит взгляд на Машу, отчего её губы начинают дрожать. Неужели увидела сходство с Сергеем? Всё поняла? У моей дочери одна-единственная бабушка… И та не знала, что о её существовании. Я чувствую себя бездушной эгоисткой, особенно сейчас, когда мама Сергея вопросительно на меня смотрит.
— Здравствуй, Катя, — произносит она тихим голосом.
— Добрый день, Галина Васильевна.
— А ты? Вы?.. Что здесь делаете?
Она выглядит потерянной и мне становится до боли её жалко. Уверена, что Сергей просто не успел рассказать матери о том, что у него растёт четырёхлетняя дочь. Здоровая, смышлёная девочка, без каких-либо ужасающих диагнозов, которые ставили мне во время беременности. Уверена, что Галина Васильевна счастлива. Она как никто другой прекрасно знает, что означает растить больного ребёнка, который ежедневно нуждается в помощи и наблюдении.
— Мы с Машей пришли к Сергею.
— Значит, Маша… — вздыхает она. — Она моя…
— Да, ваша внучка и дочь Сергея. Он совсем недавно об этом узнал и не успел вам рассказать. Сергей её очень сильно любит…
В уголках серых глаз Галины Васильевны собираются слёзы. Не знаю, о чем она сейчас думает, но мне становится её очень жаль. Я тут же пытаюсь сгладить момент, подзываю к нам Машу и знакомлю с бабушкой. Она ведёт себя вежливо, но долго не разговаривает. Забирается в кресло и просит у меня телефон, чтобы поиграть. А вот мы с Галиной Васильевной разговариваемся и не можем остановиться. Она приятный человек, жаль, что в прошлом мы мало общались. К счастью, ей хватает такта, чтобы не спрашивать где Наташа и как так вышло, что мы с Сергеем теперь вместе.
— Мам! Мам, — дёргает меня за рукав Маша.
— Малыш, не хорошо перебивать взрослых.
По палате
— Это меня, — смущенно говорит Галина Васильевна. — Наверное, что-то с дочкой, — и выходит за дверь.
— Мам! — не унимается Маша. — Кажется, папа проснулся!
Мы с ней подходим к Сергею. Я рада быть рядом с ним в тот момент, когда он приходит в себя. Мы снова… одна семья. Вдруг дверь хлопает. Я оглядываюсь и мое сердце сжимается, потому что на пороге стоит Наташа.
Глава 61
Сергей
В странном состоянии я пребываю. Голова трещит как со страшного похмелья, а звуки долетают будто сквозь плотный полиэтилен. В горле сухо и изображение никак не желает складываться в общую картину. Есть размытый белый свет, кажется, из окна, и знакомая фигура, говорящая ее голосом. Моей Кати.
— Папа… — звенит знакомый детский голосок. Рука сама тянется вперед, потрогать его, но хватает лишь воздух. Неужели галлюцинации? Надеюсь, я умом не тронулся.
— Слава богу, очнулся… — всхлипывает еще один знакомый голос. Трясущийся, истеричный. Это Наташа, моя бывшая жена.
— Сереж… — и чуть громче: — Сереж!
Я моргаю раз за разом, потому что очень хочу ее рассмотреть. Мою Катю.
— Ты плачешь, что ли? — как оказывается, тяжело шевелить губами. Почти так же как и ворочать языком. Снова тяну руку. Так сильно хочется ее коснуться.
Катя обхватывает мою ладонь двумя руками и, наклонившись, целует. Я наконец могу разглядеть ее лицо. Уставшее, заплаканное и очень красивое.
— Как ты, Сереж? — я вижу как шевелятся ее губы. — Чувствуешь себя как? Что болит?
— Нормально все. Голова болит… И пить охота. Вы ведь Катя? — и не дав ей времени испугаться, пытаюсь улыбнуться: — Я шучу.
Ее лицо кривится. Она снова плачет. Зря я наверное пошутил.
Я перевожу взгляд за Катино плечо, и я вижу Наташу. На ее лбу темнеет ссадина. Она кусает губы и тоже плачет. Выглядит разбитой и виноватой.
— Прости, Сереж… Это из-за меня так. Я виновата, что ты… — всхлипнув, она прикрывает рот рукой. — Я думала, если ты не выживешь, с ума сойду. Все из-за меня…. Если бы я вела машину нормально и орала…Прости… Прости…
Перед глазами всплывает трасса и несущийся на нас автомобиль. Крик, удар, а дальше темнота. Чудо, что остались живы. Все могло быть гораздо хуже. И следом током бьет мысль о ребенке. Наташа ведь беременна. Я лихорадочно обшариваю взглядом ее живот. Дергаюсь, пытаясь подняться, но острая боль пригвождает меня к подушке.
— Наташ, — я смотрю в глаза. — А ребенок наш как?
Повисает тишина. Теперь губы кусает Катя, а Наташа, отступив, просто моргает. Выражение ее лица становится еще более виноватым.