Скажи любви «нет»
Шрифт:
– А что, без постели нельзя обойтись?
– Тогда все будет сложнее. В любом случае лучше сразу переспать. Или сделать это как можно раньше. Но выгоднее все-таки заняться этим сразу же.
– Ну, например?
– Как тебе сказать… мне сейчас ничего в голову не приходит, но я об этом подумаю и составлю для тебя список. А сейчас я хочу есть. У тебя не найдется чем перекусить, пока мы будем готовить?
– Открой холодильник. Там есть сыр и нарезка, если тебя это устроит.
Никола уселся за стол и принялся поглощать ветчину с моцареллой.
– А почему у тебя всегда полный холодильник? Когда ты успеваешь
– Когда возвращаюсь с работы. Прощаюсь с тобой, выхожу из офиса и иду за покупками.
– Завидую тебе. Я прощаюсь с тобой, выхожу из офиса и иду пропустить стаканчик. Ты знаешь, что это ризотто будет моим первым горячим блюдом за всю неделю? Я уже целую вечность питаюсь одними салатами. Держусь только на пиве и чипсах.
У него зазвонил телефон, он ответил с набитым ртом и пошел разговаривать на террасу.
Пока он оставался там, я крикнул ему:
– Ты будешь ризотто с шафраном или «четыре сыра»?
– «Четыре сыра»? Что с тобой сегодня? Ты выздоровел?
– Да, начинаю понемногу.
– Я бы предпочел с шафраном, но интересно посмотреть, насколько ты пошел на поправку.
– Ты особенно не гони, не надо спешить.
Ризотто «четыре сыра» было ее самым удачным блюдом. Никто не готовил такого вкусного ризотто, как она. Такого ни в одном ресторане не найдешь. Мы всегда ждали, когда она угостит нас ризотто «четыре сыра» и тирамису.
После того, как она бросила меня, я перестал готовить ризотто «четыре сыра» и не ел его. Поэтому Никола и удивился.
Когда он вернулся на кухню, я поддел его:
– С тех пор, как ты познакомился с Сарой, тебя от телефона, как пятнадцатилетнего подростка, оторвать невозможно.
– Мы о тебе говорили. Мне надо тебе кое-что сказать, но… не знаю… Сара уверяет, что мне уже давно надо было сделать это.
– Она что, беременна?
– Нет, это касается не нас, а тебя, то есть, не непосредственно тебя, но…
– Ты обсуждаешь с Сарой мою жизнь? У вас с ней уже завелись какие-то тайны, которые имеют ко мне отношение? Не знаю, вряд ли я тебе это прощу.
– Успокойся, ты навсегда останешься моим любимчиком. В общем, я должен был сказать тебе это еще несколько дней назад, но я все ждал подходящего момента, поскольку, на мой взгляд, тебе будет неприятно слышать это. Я ждал, когда мы закончим работу, я боялся, что ты выпадешь в осадок… Хотя, возможно, я ошибался, и тебя это уже больше не трогает.
– Ладно, не трепись, говори, в чем дело.
– Она… ну, та, которую ты запретил мне называть по имени, после того, как вы расстались…
– Что она натворила?
– Она через полтора месяца выходит замуж.
4. Мальчишка
Первый бар моего отца открывался около полудня и закрывался уже ночью. В таких заведениях надо уметь обращаться с подвыпившими клиентами. Поэтому днем после обеда отец ложился спать. В доме нельзя было шуметь, все делалось неторопливо и незаметно: столовые приборы осторожно складывали в ящик, тарелки аккуратно – чтобы не гремели – ставили в буфет, стулья сперва поднимали, а потом переставляли, телевизор включали, почти убрав громкость, дверь на кухню закрывали. Разговаривали вполголоса, чтобы не беспокоить отца. Только однажды я раскапризничался и разбудил его. Он вышел на кухню в трусах, злой, с всклокоченными волосами. Больше я этого не делал. Я вольготнее чувствовал себя не с отцом, а с матерью, поэтому его упреки казались мне куда более строгими и сильно пугали меня. К примеру, когда мама говорила мне «хватит», я мог сразу и не остановиться, заставлял ее повторяться, с отцом же достаточно было одного его слова, чтобы я немедленно угомонился. Авторитет отца поддерживала и сама моя мать, которая часто грозила мне: «Ну, погоди, вечером вернется отец, я ему все расскажу …»
Однажды мой отец узнал, что в городе в богатом жилом квартале продается бар с большим наплывом посетителей. У этого бара был другой профиль: он открывался рано утром и, в основном, зарабатывал на завтраках. В общем, прямая противоположность тому, что отец имел в своем баре: работу начинали на рассвете и заканчивали в семь часов вечера. Моему отцу давно хотелось поменять распорядок своей работы, к тому же говорили, что дневная выручка в новом баре почти в два раза выше, чем на старом месте. Так он и решил попытать счастья. Мы переехали жить в богатый район города.
К сожалению, когда он приобрел это заведение, выручка оказалась не такой, как он ожидал. В первое время росли только долги.
Я тогда ходил во второй класс, начиналась вторая половина учебного года. Мы еще несколько месяцев жили в старом доме, а потом переехали в новый. Я закончил год в своем прежнем классе, а на следующий год меня перевели в другую школу. Она была красивая, чистая, в ней зимой, в отличие от моей первой школы, всегда работало отопление, и я мог ходить на занятия без теплого белья под одеждой.
Когда мой отец еще до полуночи работал в баре, свои вечера я проводил с мамой. Я часто просил ее уложить меня спать в родительской постели, и она мне не отказывала. Я засыпал вместе с мамой, а просыпался в своей кровати. Когда отец возвращался домой, он брал меня на руки и относил в мою комнату. Так бывало почти каждую ночь.
Отец, разлучающий сына с матерью, вызывает в сознании ребенка странную цепочку образов. Он становится почти соперником, с которым ему предстоит оспаривать первенство. Ведь ночи, проведенные наедине с мамой, давали мне возможность почувствовать себя единственным в доме мужчиной, который имеет право быть рядом с ней и защищать ее.
После того, как мой отец поменял бар, он, напротив, стал проводить вечера с нами, а я из-за этого начал испытывать гнетущее чувство бессилия и разочарования и видел в нем человека, разлучившего меня с любимой женщиной. Соперник был слишком силен, я был не в силах совладать с ним. Возможно, в дальнейшем в моей взрослой жизни именно эти обстоятельства и подтолкнули меня к постоянному соперничеству с другими мужчинами.
Вечерами за стол мы садились уже втроем, и я, в общем, был доволен, что он с нами, но в то же самое время сильно досадовал, что не могу больше спать с мамой. Мне казалось, что меня оттеснили в сторону, задвинули в угол. Я считал, что это несправедливо. Он затесался между мной и моей матерью. Теперь мы оставались с ней одни только тогда, когда пораньше уходили домой из бара, чтобы приготовить ужин и накрыть на стол. Мне нравилось помогать ей. Она готовила, а я накрывал на стол. Это было единственное, что она не просила меня сделать, я знал, что это моя обязанность.