Солдат великой войны
Шрифт:
Ветер со свистом гнал влажный туман, иногда такой плотный, что он застилал костер, облака проплывали так низко, что отражали свет. Когда туман расступался, виднелись черные силуэты гор.
Солдаты и офицеры собрались у костра погреться перед тем, как разойтись по холодным постелям. Некоторые спали на деревянных нарах в сырых бункерах, а те, кто находился в передовой траншее, – прямо на земле, завернувшись в одеяла и дрожа от холода.
У самых гор осветительная ракета из австрийских траншей поднялась по сверкающей дуге, а когда раскрылся парашют, искры превратились в солнце. Оно раскачивалось на ветру, опускаясь и скользя
Свет отражали и подбрюшья облаков, словно в темноте всходило солнце. Потом вторая ракета прочертила изящную арку, а когда раскрылся парашют, закачалась из стороны в сторону. За второй последовала третья. Все три поплыли под облаками, напоминая алтарные лампы и отбрасывая черные тени, пока ветер не отнес их за пик.
Взлетели новые ракеты, но с итальянских позиций их едва могли разглядеть, потому что их накрыло облаком. Два офицера отошли от костра в темноту и подняли бинокли, оглядывая горный склон. Австрийцы открыли огонь по горам, вызвав камнепады и лавины, но склон Шаттенхорна, по которому стреляли, оставалась ровным и крепким.
Австрийцы обстреливали каменную стену, по которой Алессандро с Рафи взбирались дважды. Гигантская изогнутая расщелина тянулась чуть ли не до самого верха. На склоне хватало широких уступов, карманов под навесами, даже в ненастную погоду он позволял не отказываться от восхождения, потому что альпинисты всегда могли найти укрытие, если вдруг налетала буря. Однажды Алессандро и Рафи наблюдали из расщелины, как мимо пролетали слепящие молнии, а гром рвал им барабанные перепонки.
– Чего это они стреляют? – спросил Алессандро офицера, который вроде не возражал против нарушения субординации и ответил, не опуская бинокля:
– Пытаются обрушить камнепад или лавину на одного из наших. Мы его видим, а они – нет, потому что смотрят под большим углом. Они промахнулись на пятьдесят метров. Но он все равно погибнет.
– Почему?
– Его ранили еще при дневном свете, убили напарника. Он забрался в расщелину на выступе, и они его потеряли. Прошлой ночью он подал сигнал. Они увидели, и теперь пытаются добраться до него. Он поднялся туда, чтобы создать аванпост над ними.
– И что он сообщил?
– Вернувшись на выступ, откуда австрийцы не могли видеть его свечу, он передал. Сам он ранен, а напарник мертв, висит на веревке двадцатью пятью метрами ниже. У него прострелено бедро, и он попросил не идти за ним, потому что умрет, прежде чем мы туда доберемся. И он знает, что это невозможно. Он в расщелине, где она загибается влево. Траверс, который ведет к нему, самая трудная часть маршрута. К тому времени, когда мы доберемся туда, будет слишком поздно. Да и значения это не имеет, потому что, будь он жив, его бы пришлось спускать вниз, прямо в австрийские окопы. Он говорит, что точно знает, где он, и ниже нет крюков или естественных точек опоры.
– Это неправда, – твердо сказал Алессандро. – Если он точно знает, где находится, то ему должно быть известно, что линия надежных крюков вбита до самого низа. Я знаю этот склон Шаттенхорна. Он на линии спуска.
– Зачем же ему врать?
– Думает, что любого, кто пойдет за ним, убьют.
– Он прав, и майор запретил туда идти.
– Позволите глянуть в бинокль?
В сумраке Алессандро разглядел знакомую расщелину, которая поднималась чуть ли не на тысячу метров, и в свете удаляющихся осветительных ракет прошелся взглядом по высокому траверсу до уступа, где раненый проводил вторую ночь, если еще не умер.
– Плохо, – признал Алессандро. – Мне его оттуда не снять.
– Холод добьет его, если уже не добил, – сказал офицер. – Прошлой ночью его спросили, не позвать ли священника, так он ответил отказом. Мы подумали, что ему ни к чему отпущение грехов, передаваемое миганием свечи в темноте, но он отказался не по этой причине. Через какое-то время начал сигналить вновь, и мы едва поверили своим глазам.
– Почему? – спросил Алессандро.
– Ему нужен раввин. Можешь себе представить – еврей в рядах альпийских стрелков? Просто невероятно.
Пересекая в тумане широкое снежное поле, Алессандро думал о том, что на этот раз армия не отправит его в «Звезду морей», а просто поставит к ближайшей стенке и расстреляет. Но, учитывая обстоятельства – утерянный навык скалолазания и вражескую стрельбу, – не сомневался, что такой возможности у нее не будет.
Круг замкнется для всех, кроме Лучаны, которая выживет и родит детей, сильных, как жеребчики. Война для них станет сказкой или сном, Алессандро и все остальные – призраками, туманными изображениями на фотографиях, которых люди вскоре не смогут разглядеть, даже если будут на них смотреть.
Хотя его придавливали к земле двести пятьдесят метров веревки и прочее снаряжение, снежное поле он пересекал быстро. Куртку альпийских стрелков сменил на свитер, но не мерз, пребывая в постоянном движении. В разрыве тумана увидел, как ему показалось, австрийский патруль, медленно пересекающий его тропу, по пути вниз, достаточно далеко, чтобы размером не превышать винтовочный патрон. На миг они вынырнули из тумана и тут же исчезли.
Чтобы избежать встречи с ними, ему следовало взять вправо и позволить им продолжать путь влево, но он торопился и не возражал против того, чтобы схлестнуться с врагом. Вытащил револьвер, который уже опробовал на наблюдательном посту. Не сбавляя шага, двинулся к ним. Увидев его, они остановились. Не понимали, в чем дело: он один, тяжело нагружен, идет быстро, не пытается спрятаться, к тому же – это они разглядели, когда он подошел близко, – у него нет винтовки.
Они решили, что он один из них, а может, какой-то безумный нейтрал, индонезиец или перуанец, пересекающий зону боевых действий в зимнюю ночь, и не встревожились: он один, их четверо, все с винтовками, а он – без.
– Эй! Эй! – закричали они. Потом, поскольку он не ответил и продолжал идти, переглянулись, все в теплых куртках с капюшонами, и разом решили, что лучше его пристрелить.
В ту самую секунду, когда начали снимать винтовки с плеч, Алессандро вскинул револьвер и открыл огонь.
Они покатились вниз по склону и, когда он пересекал их следы, были уже очень далеко. Бросившись на снег, открыли стрельбу по Алессандро, но того уже скрыли облака, а когда рассеялись, его силуэт затерялся на фоне черного неба.
До стены он добрался в одиннадцать вечера. Без промедления снял ремень с револьвером, надел и закрепил на ногах и талии обвязку, разместил снаряжение, съел шоколадку, глотнул воды, надел перчатки из оленьей кожи с шерстяной подкладкой, достаточно теплые и позволяющие чувствовать скалу. Начал подъем в надежде, что дно и уступы тысячеметровой расщелины будут в достаточной степени свободны от снега.