Сыщик, ищи вора!
Шрифт:
– Антон, что ты говоришь? Отставить подобные разговоры со старшим по званию.
– Петр Брониславович, я никому не скажу, я сам бываю пораженным любовью! Я знаю средство!
– Какое еще средство, Антон? А чего тебе домой не идется? Иди уроки учи.
– Любовь – это романтизм, – закатив глазки к потолку, проговорил Антоша. – Вы ей, в смысле предмету своей любви, стихи напишите!
– Стихи?
– Стихи. Опишите сегодняшнюю встречу, как все вам запомнилось! – Антон захлебывался охватившим его энтузиазмом и бежал вприпрыжку,
– Антон, марш домой! – Петр Брониславович остановился. – И сделай-ка, дружок, двадцать приседаний сейчас, а еще сто дома, чтоб у тебя все это из головы вылетело! Ну-ка, раз-два!
Антоша принялся приседать, каждый раз плюхая рюкзаком по полу, потому что в волнении не сообразил выпустить его из рук.
И когда ему пришлось быстро бежать вон из школы под строгим взглядом Петра Брониславовича, Антоша не переставал думать про себя: «Ничего, я помогу вам, Петр Брониславович, я вам такие стихи напишу, что прямо английская королева сразу в вас влюбится!» И рифмы уже складывались в его голове одна к одной, и носились перед глазами прекрасные образы – практикантки, ветер, дождь, любовь, мечта…
На этой неделе сдача денег на обед прошла благополучно. Петр Брониславович, контролировавший этот процесс, передал деньги в столовую и, поскольку его класс теперь в полном составе питался, принося пользу своим организмам, ответственный мужчина смог вздохнуть спокойно. Ведь другие проблемы, более серьезные, заняли его ум и трепетную душу…
А тем временем в его классе в течение недели у нескольких человек вновь пропали деньги. Невозможно было уже терпеть такое, так что ребята возмущались и негодовали.
– Нужно Брониславовичу пожаловаться! – кричал кудрявый Мамед Батыров, потрясая зажатой в кулаке кепкой.
– Пусть милицию вызывает! – пискнула Зоя Редькина.
– Ты что, Редькина, больная? – серьезно посмотрел на нее Владик Федюшов. – Это же такой позор! Нельзя милицию. Надо самим что-то сделать! Все помнят свои деньги? Какие суммы, какими бумажками? Я, например, свои помню. У меня на одной купюре какие-то цифры карандашом написаны. А на другой – угол надорван.
– А у меня, а у меня… – вылез вперед Антоша Мыльченко.
– А тебя, Гуманоид, вообще не спрашивают, – оборвал его Костя Шибай. – Что ты суетишься? Подожди.
Антона затерли в угол.
– Слушайте, а вообще странно… – выступила вперед Даша Спиридонова. – Все ведь было нормально. Пока в наш класс…
– Новенькая не пришла! – догадался Владик Федюшов, но, точно сказал что-то нехорошее, тут же зажал рот рукой и оглядел своих одноклассников.
– Ой…
Все посмотрели на новенькую, которая невозмутимо сидела за партой, попивала минеральную водичку и читала книгу.
– У нее-то небось ничего не пропало, – прошептала Даша Зое Редькиной на ухо. – А так бы сейчас возмущалась бы, бегала.
– Да, – согласилась Зоя и с ненавистью посмотрела на новенькую.
– Надо жаловаться, – решительно проговорил кто-то из ребят.
– А как жаловаться-то? – спросил Владик. – Доказательств-то никаких нет.
– И денежек наших тоже… – всхлипнул Антоша.
– Стало быть, нужно найти эти доказательства, – решительно заявил Костя Шибай, усаживаясь за парту.
Ведь давно шел урок. Учитель географии Сергей Никитич с опозданием явился в класс, раскрыл журнал, огляделся, отмечая, что сегодня в седьмом «В» ведут себя потише, и принялся одного за другим вызывать учеников к доске и пытать их. Все вспомнили об этом и начали бояться…
Влюбленный Петр Брониславович тосковал. С удвоенной нагрузкой бегали и прыгали ученики под его руководством. Проходили дни за днями, и однажды Светлана Юрьевна с таинственным видом сама подошла к нему.
– Петр Брониславович, я и не знала, что вы поэт, – начала она.
– В некотором роде все мы поэты, Светлана Юрьевна, – взбодрился сразу Петр Брониславович.
– Я обнаружила ваши стихи…
– В каком смысле мои стихи?
– Я понимаю, вы скромный. – Светлана Юрьевна готова была расхохотаться, уж очень Петр Брониславович был сейчас смешной. И стихи его тем более.
Но прозвенел звонок, и Петру Брониславовичу нужно было спешить на урок. Он удалился, а Светлана Юрьевна, оставшаяся в учительской, принялась показывать какой-то листок своим подружкам, которые долго и весело смеялись над тем, что там было написано.
Антон Мыльченко очень любил поэзию. Он читал множество поэтической литературы – и толстые тома, и тоненькие стихотворные сборнички современных авторов. И мечтал о сборнике собственных стихов… Чужие строчки не раз приводили его в восхищение, даже в экстаз. Антон плакал над ними. И не раз он трагически восклицал, наткнувшись на ту или иную строчку:
– Ну как же так?! Меня опять обскакали! Это же моя мысль, моя рифма! Украли, передрали… Эх, и как они об этом догадались у себя в девятнадцатом веке! Ведь это я придумал…
И он, обиженный, но вдохновленный, бросался сочинять свое очередное произведение. Чужие стихотворные строчки и рифмы переплетались в Антошиной голове с его собственными. Такими стихи и ложились на бумагу – так что даже сам автор не мог уже определить, где он сам написал, а где какая чужая строчка затесалась. Любил Антоша поэзию, очень любил…
И верил, что она всем приносит удовольствие и счастье, да еще и вершит людские судьбы. Так что обещание помочь Петру Брониславовичу в создании стихов для его возлюбленной, где описывались бы метания и страдания его влюбленной души, не было пустыми словами. Антон Мыльченко не терял времени даром.