Сытый мир
Шрифт:
— Да, свежих идей всегда нехватка, — жалуется Роберт. — Несколько недель назад мы тут придумали устроить бродяжью вечеринку. Вот это была потеха!
— Что-что вы придумали устроить?
— Бродяжий бал. Все явились в лохмотьях, из выпивки были только двухлитровые бутылки «Бычьей крови», бэ-э! Но было так весело! Мы разорвали пополам какое-то количество купюр по двадцать марок и первые половинки роздали настоящим бродягам с условием, что вторые половинки они получат, если придут на вечеринку. Ну, понимаешь, чтобы всё было по-настоящему,
— Да, я что-то слышал об этом.
— Как будто им эти двадцать марок лишние! А мы ведь и буфет организовали — с бутербродами и дешёвой колбасой. Умопомрачительно! Женщины перепачкались сажей и растрепали волосы, с одной я даже трахнулся в туалете; смачно было, давно такого не испытывал!
Я смотрел в своё пиво. Нас двенадцать одинаковых размноженно таращилось в пиво.
— Буржуазные газеты, конечно, на следующий день писали о нас чёрт знает что, бла-бла-бла, обвинили нас в аморальности, но видно было, как им жаль, что они сами не присутствовали, хе-хе…
— Ах, Роберт… Что-то меня тошнит от твоего детского лепета! Врачам в психушке следовало бы получше прополоскать тебе мозги…
— Что? А тебе не кажется, что ты наглеешь, а?
— Скажи-ка, Роберт, экс-мастер по молчанию, откуда ты свалился и где ты очутился? На Уоллстрит в чёрный четверг или всё-таки в Мюнхене?
— Слушай-ка, Хаген, ты напился и несёшь сам не знаешь что!
— Двадцать марок? Двадцать марок за тысячу тонн тяжкого позора? Пригласить опустившихся людей на бал, накормить их, послушать их истории и после вытолкать взашей? И желательно так, чтобы они не напинали тебя по яйцам?
— Эй, о чём ты говоришь, я тебя не понимаю.
Роберт негодующе кривит губы. Модель, которую он кормил из своего бумажника и чёрной губной помадой которой как раз было перепачкано его ухо, пялится на меня своими тупо-бесцветными полуприкрытыми глазами.
— У тебя что, проблемы? — спросил Роберт. — Надрался, разлил пиво и даже не извинился! Прикрой уже рот и возьми себя в руки, чтобы мне за тебя не краснеть! В конце концов, я тебя сюда привёл, не позорь меня!
Я отставил в сторону тринадцатую бутылку.
Хватит пить. Больше не влезет, даже и на халяву. Я уже накачался. В какой-то степени Роберт прав.
На лицах, скачущих вокруг меня, перемешались истерия и тщеславие, превращая их в чудовищные хари взвинченной, возбуждённой стимуляторами, беснующейся массы. Гигантская сбивалка, миксер.
— Я могу тебе сказать, почему никто из нас не пришёл тогда на ваш бал, — прошипел я в лицо Роберту, который нервно теребит свои пуговицы, озабоченный своей репутацией. — Потому что мы научились взирать на всё тупо и безучастно и только поэтому не стали убийцами тех нескольких глупых младенцев с обкаканными попками и пластмассовыми погремушками. Эти младенцы не стоят и одного дня кутузки!
— Послушай, не нарывайся, а, всё-таки я тебя пригласил сюда, так или нет?
Женщина отлепилась от его плеча и шагнула
Руки неистово возносятся вверх. Моление богу вечеринок и тусовок.
— Вот видишь, ты даже баб моих распугал! Давай-ка лучше отправляйся домой! Иди, иди, так будет лучше…
— Ах ты дерьма мешок! Я когда-то пять часов просидел рядом с тобой, чтобы извлечь из тебя одно-единственное слово! Потом доктора о тебе позаботились, да? Повыщелкали у тебя из ушей всё твоё упрямство! Но, похоже, оказались не очень большими мастерами в точной механике, а? Промахнулись слегка? Ты ещё хуже, чем это пиво! — Он плеснул мне в лицо содержимое своего стакана.
В ответ я врезал ему по морде. Настроение сразу пошло в гору. Я — перебродившая европейская тоска, а он — отрыжка американского пристрастия к удобствам. Греко-немецко-итальянская опера против бродвейского мюзикла.
Он выхватил из кармана финку с перламутровой рукоятью. Хотел кратчайшим путём донести до меня своё мнение. Я пнул его в солнечное сплетение. Он сложился пополам и рухнул.
— Да кто ты такой, что ты там о себе воображаешь? Угрожать мне ножом! Я тебе не кусок варёной колбасы!
Но Роберта здесь все любят. Он постоянный клиент. У него тут полно друзей. Сейчас они набегут со всех сторон, собьют меня с ног, швырнут на пол и затопчут в ритме танца.
К счастью, как раз завели медленную музыку. Вроде вальса. Я отбивался во все стороны. Попутно поцеловал чьё-то обнажённое бедро. Но мне всё было безразлично. Больше никаких утопий и иллюзий. Кровь, залившая мне лицо, приостановила нападавших. Кто-то из официантов уже звонит в полицию. Самое время уносить ноги. Они расступаются, давая мне дорогу. Роберт уже снова сидит у стойки бара и трясет головой, его с двух сторон утешают.
Я ринулся по лестнице, мимо растерявшегося охранника, наружу, в боковые ответвления боковых улочек, через заборы и контейнеры для бутылок, мимо дерущихся персидских котов, срезая углы, напрямик через клумбы и садики, на таран, на таран, мимо балконов, обсаженных цветами. Через перекрёсток. Вот зелёная лужайка. Куда это я попал? Возвышается какой-то гигант с железной дубиной! Что? Правильно, это источник «Нептун». Не надо бояться. И никаких утопий больше. Я сую голову в воду. Она холодная, щиплет уши. Старый Ботанический сад. Неприятно истекать кровью в темноте: не видно, сколько крови теряешь.
Вообще, такое впечатление, что там, наверху, творится такая-то неразбериха. Свет фонарей расплывается и превращается в туман, колени у меня подгибаются, тяжесть перекидывается с одного плеча на другое. В груда сквозняк. Это не упокаивает. Господи, душу раба Твоего. Черви полезли у меня изо рта и из носа. Это не упокаивает, Господи, душу раба Твоего. Я ползаю вокруг по гладкой, холодной, мокрой гальке, глазные яблоки вываливаются у меня из глазниц и катятся прочь, и я остаюсь незрячим.