Тень Гегемона. Театр теней. Дилогия
Шрифт:
– Незнание – не трагедия, а лишь возможность узнать, – заметил Антон. – А вот знать и отказываться признать то, что знаешь, – это уже глупость.
Боб посмотрел на Петру, она отвела взгляд. Да, она наверняка видела, как он раздражен, и все же не стала помогать ему выйти из этого положения.
«Наверное, я ее люблю, – подумал Боб. – Иначе бы я не стал терпеть эту ее уверенность, будто она лучше моего знает, что для меня хорошо. Документально подтверждено, что я самый умный человек в мире, – отчего же столько народу рвется мне советовать?»
– Ваша жизнь будет короткой, – сказал Антон. – Ее конец будет полон страданий, физических и эмоциональных.
До сих пор докучные слова Антона пролетали мимо ушей Боба, как падающие листья. Сейчас они ударили в сердце приливом горя и сожалением таким сильным, что Боб едва не ахнул. Он не смог подавить волнение, чуть сбился с шага, и его спутники поняли, что слова на него подействовали. Какую же грань перешел Антон? Какую-то.
– Вы одиноки, – продолжал Антон. – А человек не рассчитан на одиночество, это у нас в генах. Мы – общественные существа. Даже самый глубокий интроверт постоянно жаждет общения. И вы не исключение, Боб.
К глазам подступили слезы, но Боб отказывался их признать. Он ненавидел эмоции – они подтачивали его, ослабляли.
– Дайте мне рассказать вам то, что я знаю, – сказал Антон. – Не как ученый – дорога эта пусть и не закрыта для меня до конца, но она разбита и полна колдобин, я по ней больше не хожу. Но человеческую жизнь я помню, эта дверь все еще открыта.
– Я слушаю.
– Я всегда был так же одинок, как и вы, – сказал Антон. – Я не был слишком умным, но и дураком не был. Разум вел меня в работу, и я сделал ее своей жизнью. Я был ею доволен, отчасти потому, что работа была успешной и приносила колоссальное удовлетворение, а отчасти потому, что я не был расположен смотреть на женщин с вожделением. – Он скупо улыбнулся. – В ту эпоху, эпоху моей юности, правительства почти всех стран поощряли тех из нас, у которых брачный инстинкт был закорочен так, чтобы позволять себе интрижки, но не иметь подруги и не иметь детей. Это делалось в рамках попыток направить энергию человека на великую борьбу с врагами-пришельцами. Так что с моей стороны было даже патриотично разрешать себе мимолетные связи, ни к чему не ведущие. Куда бы они могли вести?
«Это больше, чем я хочу о тебе знать, – подумал Боб. – Тут ничего обо мне».
– Я вам это рассказываю, – сказал Антон, – чтобы вы поняли: я тоже кое-что знаю об одиночестве. Потому что внезапно работу у меня отобрали. Изъяли ее не из ежедневной рутины – из мозга. Я даже думать о ней не мог. И тут я понял, что все мои дружеские контакты не были… далекими. Они все были связаны с работой, и когда работы не стало, не стало и друзей. Они не были черствы, они все еще мной интересовались, приходили общаться, но говорить было не о чем: ни умы, ни сердца уже не соприкасались. Оказалось, что я никого не знаю и никто не знает меня.
И снова боль кольнула Боба в сердце. На этот раз он был все же подготовлен и только вдохнул чуть глубже.
– Я разозлился, конечно, – говорил Антон. – Кто бы не разозлился? А знаете, чего я хотел?
Боб не сказал первое, что пришло ему на ум: смерти.
– Нет, не самоубийства. У меня слишком сильна воля к жизни, и я был не подавлен, а разъярен. Нет, конечно, и подавлен тоже, но знал, что самоубийство будет только на руку моим врагам – правительству. Они бы достигли своей истинной цели, не запачкав перчаток. Нет, я не хотел умирать. Чего я хотел всем сердцем – это начать жить.
– Что-то мне кажется, будто в этом месте должна звучать музыка, – сказал Боб.
К его удивлению, Антон рассмеялся:
– Ага, после такого штампа должна включиться песня о любви. Сентиментальный мотив, рассказывающий, как я не жил до того, как встретил возлюбленную, а теперь луна новая, море синее, месяц июнь и любовь истинная.
Петра взорвалась хохотом:
– Вы упустили свое призвание – русский Коул Портер! [18]
– Но я говорю серьезно, – сказал Антон. – Когда жизнь человека так перекошена, что желание его направлено не на женщин, это не отменяет его жажды познать смысл жизни. Человек ищет чего-то, что будет жить после него, – какой-то род бессмертия. Способ изменить мир, придать жизни значение. Но все это было напрасно, меня смели, как мусор, и я остался существовать только в сносках к чужим статьям. К этому все свелось, как всегда бывает. Можешь изменить мир – как сделали вы, Джулиан Дельфики, – вы и Петра Арканян, оба, все воевавшие дети и те, кто не воевал, – все вы изменили мир. Вы спасли мир. Все человечество – ваше потомство. И все же… пустовато как-то, да? У вас ничего не забрали так, как забрали у меня. Но все забирает время. Все в прошлом, а вы продолжаете жить, но зачем теперь вы живете?
18
Коул Альберт Портер (1891–1964) – американский композитор, писавший наряду с музыкой и тексты к своим песням.
Они вышли к каменным ступеням, ведущим в воду. Боб хотел идти дальше, прямо в Средиземное море, вниз и вниз, найти на дне моря старика Посейдона и двинуться дальше, к трону Аида. «Зачем мне жизнь?»
– Вы нашли себе цель в Таиланде, – продолжал Антон. – Спасти Петру – это была цель. Но для чего вы ее спасали? Вы проникли в логово дракона и унесли дочь дракона – так всегда говорится в мифе, если не говорится о жене дракона, – теперь она ваша, и… и вы отказываетесь видеть, что вы должны сделать – не для нее, но с ней.
Боб повернулся к Петре с выражением усталости на лице:
– Петра, сколько понадобилось писем, чтобы объяснить Антону, что он должен мне сказать?
– Не делайте поспешных заключений, глупый юнец! – ответил Антон. – Она только хотела узнать, есть ли способ решить вашу генетическую проблему. О вашей личной дилемме она не говорила. Что-то я узнал о ней от моего старого друга Хайрама Граффа, что-то от сестры Карлотты. А остальное – просто поглядев на вас двоих. Вы столько выделяете феромонов, что хватило бы на оплодотворение пролетающих птиц.
– Я действительно о наших делах никому не говорила.
– Слушайте меня, вы оба! Вот смысл жизни: для мужчины – найти женщину, для женщины – найти мужчину, существо более всего на вас непохожее. А потом с ней или с ним делать детей либо как-то иначе их найти, но воспитать их и смотреть, как они делают то же самое, поколение за поколением, и когда ты умрешь, то будешь знать, что ты остался навеки кусочком великой паутины жизни. Не стал оборванной нитью.
– Это не единственный смысл жизни, – сказала Петра несколько скучливым тоном.