Только когда мы вдвоем
Шрифт:
Это снова её смех. Затем ещё одно слово. То, что вонзается в моё сердце подобно ножу.
Мама.
***
Я сижу на своём обычном месте и жду, когда Уилла придёт на наше первое занятие по бизнес-математике с тех пор, как всё сделалось таким горячим, тяжёлым и чрезвычайно сбивающим с толку в том чёртовом походе. Аудитория быстро заполняется, поскольку Эйден имеет репутацию строгого препода, который начинает занятие вовремя и не любит опоздавших. Минутная стрелка вот-вот сравняется с часовой. Нервозность ощущается физическим весом в моём теле, сдавливающим мышцы и сжимающим горло как тиски.
Мои глаза осматривают заднюю часть лекционного зала. Может, она сидит там. Я легко могу представить, что она будет демонстративно держать дистанцию. Щурясь и выгибая шею, я вдруг слышу голос справа от себя.
— Ищешь кого-то, Лесоруб?
Я дёргаюсь, снова ударяюсь коленом о стол, на сей раз долбанувшись самой коленной чашечкой. Застонав, я роняю голову на деревянную столешницу. Ладонь Уиллы тепло ложится на мою спину и два раза платонически похлопывает. Мой телефон вибрирует, и я снимаю блокировку, чтобы прочесть сообщение. «Слух у тебя, может, и дерьмовый, но рефлексы всё равно как у мартышки на кокаине».
Я медленно сажусь и поворачиваюсь к ней, печатая: «Как тебе вообще пришло такое в голову?»
Она смотрит на экран, затем на меня, и пожимает плечами.
— Как знать.
Наши глаза встречаются, и я украдкой изучаю их, чтобы получить чуть больше информации. Я вижу напряжённость в уголках её шоколадно-карих глаз. Я улавливаю небольшие синячки под нижними ресницами. Она выглядит усталой. Обеспокоенной.
Я начинаю печатать, но ладонь Уиллы мягко обхватывает моё запястье. Я смотрю на нее и наблюдаю, как она говорит:
— Поход был... странным.
Я киваю, сдерживая слова, готовые сорваться с губ. В хорошем смысле странным? В плохом смысле странным? Да-больше-никогда-в-жизни странным? Или я-хочу-трахнуть-тебя-и-делать-это-до-конца-своих дней странным?
Отпустив моё запястье, Уилла протягивает мне ладонь, будто мы встречаемся впервые.
— По-прежнему друзья-враги?
Я таращусь на неё, пытаясь переварить, что она сказала. «Друзья-враги?» — переспрашиваю я одними губами.
Она кивает, не убирая протянутую руку.
— Как и было. Ничего не изменилось.
Моё сердце ухает в пятки. Не знаю, почему, но это не кажется правильным. Ничего не изменилось? Хрень собачья. Между нами всё стало иначе, а Уилла хочет притвориться, будто это не так. Хуже того, может, она и не притворяется. Может, для неё этой разницы не существует. Ну, тогда мне просто придётся ей показать.
Я обхватываю ладонью её руку и смотрю, как у неё перехватывает дыхание, как выпрямляется её спина. Моё сердце колотится о рёбра в ожесточённом ритме. Мой большой палец скользит по сатиновой коже её запястья, по точке пульса, так и тарабанящего под моим прикосновением. Папины слова проносятся в моём сознании.
«Пребывание в её обществе заставляло меня взбодриться и сесть прямо. Само существование на её орбите распаляло мою кровь и вынуждало сердце колотиться чаще».
Спина Уиллы прямая, будто она кол проглотила, зрачки бешено расширились. Пульс часто-часто колотится под моим пальцем.
Ничто не изменилось, да как же.
Уилла отстраняется первой.
Мне нужно время разобраться, как, чёрт возьми, нам поговорить об этом, потому что мы точно, чёрт возьми, поговорим об этом. Пока мне нужно знать. Мне нужно знать насчёт сегодняшнего дня и завтрашнего, знать, в порядке ли она. Мне надо посмотреть, откроется ли она, впустит ли меня, покажет ли хоть кусочек правды о том, что происходит в её жизни. Я беспокоился о ней с тех пор, как услышал её в больнице. Я не могу представить, каково это — то, что она чувствует и через что проходит. Её мама больна. Очень серьёзно больна.
Я прочищаю горло, снимаю блокировку с телефона и печатаю: «Планы на День Благодарения?»
Её профиль напрягается, после чего она берёт себя в руки и поворачивается ко мне.
— Никаких планов. Просто проведу время с мамой.
«Где вы живёте?»
Уилла барабанит пальцами и прикусывает пухлую губу. Насколько я знаю, я никогда не видел, чтобы Уилла Саттер лгала, но кажется, вот-вот увижу это.
«Лос-Анджелес», — пишет она.
Ах, то есть, она настолько не умеет врать. Она даже не может при этом смотреть мне в глаза.
«Лос-Анджелес — довольно большое место, Солнце. Где?»
Её глаза медленно поднимаются к моим. Она прочищает горло и с трудом сглатывает.
— Не поверишь, всего в нескольких минутах от кампуса.
На моём подбородке дергается мускул. Эта женщина — взрывоопасная лицемерка. Пропесочила меня за то, что я не выложил всю свою историю жизни и подноготную, а сама даже не может сказать, что её мать серьёзно больна.
Уилла просто пожала мою руку, возобновив нашу извращённую и двусмысленную дружбу-вражду и соврала посредством умолчания. Это злит меня. Я хочу, чтобы она доверяла меня, поделилась со мной тем, что вместо индейки с подливой за семейным ужином она будет есть дерьмовый стейк и больничное желе с мамой. Что вместо лежания на диване и нытья из-за набитых до отказа животов они будут смотреть «Кубок Индейки» с узкой больничной койки, пока мама Уиллы не заснёт.
Я знаю, как всё проходит, потому что папина мама болела раком на протяжении последних лет своей жизни. Я проводил с ней много времени, потому что я был слишком маленький для школы, когда папа устроил её дома и заботился о ней. Я сидел на бабулиных коленях, читал ей свои любимые книги и слушал, как она рассказывала мне о детстве моего папы. За каждым приёмом пищи бабуля радостно вздыхала из-за того, что ест не больничную гадость, а вкусную еду Элин.
Я собираюсь сделать что-нибудь (даже если не знаю, что именно), чтобы выдернуть Уиллу из этого её раздражающего двуличного мировоззрения. Прежде чем я успеваю сделать что-то нетипично импульсивное, присутствие Эйдена всё портит (уже не в первый раз) и прерывает меня.
Бросив свой портфель на стол, Эйден поворачивается к аудитории и улыбается. Его глаза за задротскими очками коварно сверкают.
— Внеплановая контрольная!
Глава 15. Уилла
Плейлист: Lisa Hannigan — Fall