Три повести
Шрифт:
— К черту отпуск! — И Свияжинов ударил кулаком по столу. — Я работы хочу, а не отпуска.
На этот раз мягче и внимательнее посмотрели на него коричневатые глаза.
— Это, конечно, правильно. А сейчас, советую, берись за работу… берись за ту работу, которую тебе дают. Нет работы большой или маленькой. Для хозяйства страны всякая работа большая, лишь бы ее по-настоящему делать.
Он высказал все. Теперь он мог есть. Он резал, жевал, заедал хлебом. Столовая пустела. Со столов сметали последние крошки. Дождь утихал.
— Так как же ты решаешь? — спросил Пельтцер.
— Подумаю… сейчас ничего не могу сказать.
Свияжинов был обижен. Или люди зачерствели, неузнаваемо изменились, или он все еще жил остатками прошлых чувств и отношений. Нет, не вызвало у Пельтцера сочувствия несправедливое решение его судьбы. Они надели сырые пальто. Мостки были скользки. Под ними журчали ручьи. Мокрая кепка Пельтцера торчала горбом, как выгнутая кошачья спина. На углу они остановились. Пельтцер посмотрел на часы: был восьмой час.
— В восемь совещание в горсовете… впрочем,
— Пока нигде… в гостинице. Не провожай, не надо. Я еще должен повидать одного человека.
— Ты ведь на меня не в обиде, надеюсь? — спросил Пельтцер вдруг. — Я говорил по-товарищески.
— Нет, чего же мне обижаться.
Они простились. Со своим грузным портфелем Пельтцер заспешил домой — вероятно, на полчаса вытянуться, закрыть глаза. Облака тянулись к Гнилому углу. Как обычно, собирал он их в непогодливое стойбище. Ветер утих. Опустошения были огромны. Груды песка и камней, занесенные трамвайные пути, осколки стекол, сорванное железо вывесок. Свияжинов шел, ступая в потоки. Не только Пельтцер, Губанов, старые товарищи, стали иными и не похожими на тех, кого он сберег в памяти. Иной стала и Варя. Холодноватая и неискренняя встреча. Иначе, иначе дышалось тогда в этом городе. Ему не хотелось возвращаться в одиночество номера. Он стал спускаться вниз к пристани. Все еще волновалась, плескалась зыбью вода бухты. Но парусники, ныряя, уже двигались к Чуркину мысу. Вплотную у каменной пристани стояли суда. Одни разгружались, другие грузились. Знакомые бочонки с камчатской рыбой захватывались лебедками из трюмов и опускались на пристань. Он узнавал по названьям суда, японский большой пароход, — десятки раз с грузами приходили они за эти годы на Камчатку. И все еще стоит, разгружаясь, пароход, на котором он возвратился сюда. Только береговым, словно и не бывшим в пути, стал он здесь на причале. Проложены сходни, деловито ходят по палубе грузчики с мокрыми рогожами на плечах, отпущена на берег часть команды… И выше торчит из воды его черно-красный в белых делениях нос. Запахи рыбы, мокрых палубных досок, машинного масла и серного дыхания морских недр, осевших ракушками и водорослями. Нет, не только моря переплыл он, Свияжинов, но и какую-то часть своей жизни. По-иному встретил его этот берег. Иными оказались люди. Иным должен стать и он сам, чтобы идти вровень с ними. Маленький лобастый Пельтцер успел окончить Горный институт, академию, усовершенствоваться как специалист… большим партийным работником стал за эти годы Губанов, за него хотят драться, чтобы не отдать его Москве. Даже Паукст со своими оленями, даже Варя — у них есть своя определенная цель. А он разбрасывал себя, а не собирал, нахватался всего понемногу. Но даже консервный завод, который строился на его глазах, даже и этот завод со всеми его сложными разделочными машинами, экскозвоксами, паровыми котлами остался для него неизученным. Нет прав, прав Пельтцер: без фундамента на пятый этаж не поднимешься… пора было в этом признаться.
Пристань осталась внизу. Опять была улица города, серый высокий дом, в котором он был у Губанова утром. На этот раз без особой обиды посмотрел он на мокрые окна. В общем, Губанов не стал перелистывать бумаги, перечислявшие его прошлые ошибки. Он только деловито предложил перейти с мостков парохода на этот заново отстроенный берег. Тучи прорывало на западе. Легкий акварельный размыв возник и стал расползаться нежнейшей синевой. Камни просыхали. Складывались мокрые зонты. Стеклянно на Чуркином мысу зажигались первые огни. Не так уж непогодлив и чужд был теперь город.
Промытый досиня вечер ложился над Амурским заливом, когда Свияжинов дошел до набережной. Дымилось тучное серебро испарений, лилово набухали далекие сопки, а там, ближе к выходу в море, по розовато освещенной воде двигались кунгасы с четырехугольными своими парусами… Нет конечно, для движения вперед возвратился он сюда!
XII
Тысячами своих километров простиралось побережье на карте. Береговой полосой тянулась бесконечно страна — от границы Кореи, Приморьем, окружием Охотского моря, Камчаткой до тихоокеанского соседства с Америкой. Давно, еще на Камчатке, изучена была эта карта. Давно размечены были на ней рыбные промысла, лесопильные и консервные заводы, фактории и радиостанции, которыми со щедростью наделило ее последнее десятилетие. Веками, в запустении, населенные вымирающими народами, лежали бесполезные земли. За десять последних лет невиданно изменилась и расцвела эта карта. Даже на самых заброшенных островах, на отдаленнейших побережьях — повсюду торопливо наверстывались Советской страной потерянные в прошлом годы. Уже по проложенным, ставшим обычными, путям заходили суда в устья далеких рек, где строились новые порты; уже выходили рыболовные флоты в бурное Охотское море; уже изыскивался Великий Северный путь из Ледовитого океана в тихоокеанские воды, чтобы сделать каждодневностью мечту великих русских мореплавателей. В широком разбеге социалистической эпохи меняла свой облик эта карта окраин.
Уже давно магистраль новой истории прокладывалась через Тихий океан. Только четыре столетия назад открыл Магеллан это Тихое море, великие воды Старого Света — Азии. Умирали Венеция, Генуя, — возникали новые торговые пути, становившиеся путями колониальных захватов. К далеким Филиппинам, к Формозе, к Вест-Индии и Индокитаю ревниво и хищно шли мореходы-испанцы. Пути через Тихое море становились путями к колониальному золоту; попутно выжигались огнем недовольные или оказывающие сопротивление народы. В историческом переделе приходила к концу завоевательная слава Испании. На смену ей, на заморский дележ, уже торопились корабли под голландскими и британскими флагами. Далеким окружным путем, по следам Магеллана, обходили они южную оконечность земли, которая в пору первых открытий считалась полуостровом Азии. География разоблачила ошибку: это был Новый Свет. Он лежал на пути из Западного моря — Атлантики — в новое Восточное море. За первыми каравеллами вышли первые, паровые суда. С торопливой жадностью наверстывал Новый Свет свое запоздание к мировым захватам. Хвост перешейка, на котором висели Южная Америка с Бразилией и Аргентиной, становился преградой для дальнейших завоевательных целей. Столетие спустя его взрезали Панамским каналом. Испанская Куба мешала стратегическим планам, и Америка опрокинула испанское былое владычество, завоевывая новые рынки и создавая базы для военного флота. Соперничали страны, привыкшие к колониальным захватам, прокладывая новые морские пути. Дряхлеющая Атлантика шумела вдоль западного побережья Америки, Тихий океан омывал ее восточные берега.
На пути к этому материку старой Азии лежала своими островами Япония. Так же, омывая ее берега, перед ней простирались тихоокеанские воды. Вслед за военным флотом Америки вырастал военный флот Японии. Вслед колониальным устремлениям Англии и Америки в Китай, в Корею, в Маньчжурию создавала и Япония свои колониальные планы. Первая мировая война только расчистила поле для новых столкновений. Обновленные флоты вырастали в доках Америки, Японии, Англии, оспаривая друг у друга мощность, быстроходность и дальнобойность орудий.
Иными целями жил, опоясывался радиостанциями, нефтяными вышками, строил рыбные промысла и консервные заводы, шахты и питомники пушного зверя омываемый теми же тихоокеанскими водами советский берег. Выкорчевывались десятилетия отсталости и запустения, строились школы для народов, не имевших до революции письменности, и первые посланцы этих некогда вымиравших народов шли в Институт народов Севера и в университеты.
Изучая проблему Тихого океана, разглядывая карту необъятных просторов, Свияжинов со счастливым чувством наносил на нее обозначения новых строительств… А сейчас он был обращен к мелочам, к повседневности, как бы заслонявшим эти широкие и волновавшие его перспективы. Прошло три недели со вторичного его посещения Губанова. Был ли сам он иным в этот раз или иначе его встретил Губанов, но договорились они по-деловому. В числе других был он направлен на путину. Сроки были крайние. Неувязки, отсталость, малая воля к работе приводили к срывам, к невыполнению планов. Но не в одних только людях лежали причины. Причины были также и в условиях. Условия мешали работе. Работа плохо улучшала условия. Люди приезжали с иными сноровками, привыкшие к иному порядку работы. Они приспосабливались туго и нехотя. Работа казалась им временной, окраинной работой. Местных сил не хватало. Край был велик, в людях была нужда. Каждый день возникал с очередного боя за мелочи, за увязку работы. Мало-помалу дело захватило его. Борьба была настоящей. Обстановка походила на фронт. Даже далекие знакомые чувства вызывала боевая тревога каждого дня. Нити неувязок и срывов терялись в канцеляриях, в трестовских залежах. Прорывы возникали, как обходные движения противника. Противник двигался, наблюдал, — Свияжинов ощущал временами его губительное дыхание. Только как-то вязок, неясен, недоговорен до конца был этот противник. Прежде всего плохо и позорно было поставлено промысловое переселение. Как и в прошлые годы, оказывались недостроенными ловецкие бараки на промыслах. Постройка бараков упиралась в недостаток материалов, материалы — в плохую погрузку, плохая погрузка — в простои судов, простои судов — в плохую работу порта, в медленные сроки ремонта. Казалось, взад и вперед передвигала упорная сила эту бесконечную цепь. Не хватало промысловых моторных судов. Судоверфь запаздывала, опрокидывала календарные сроки. С другой стороны — с перебоями, плохо проходила работа на механизированных судах — сейнерах, дрифтерах, траулерах… Много было и другого: не хватало тары, запаздывал бондарный завод, часть добычи протухала, шла на тук, выбрасывалась обратно в море. А косяки рыбы шли. Похожие на свечение моря, проносились они вечерами в заливе и уходили назад, пока на ходу перестраивалась система работы.
Впервые Свияжинов понял, что многое он знал понаслышке, с приглядки. Надо было тоже доучиваться на ходу. Широкие планы возникали именно из будней, из каждого дня. Ни один масштаб не мог бы быть создан без этой ежедневной черновой борьбы. Несколько жестко, но правильно вернул его Губанов на основную дорогу.
Судоверфь запаздывала с изготовлением судов. В заводском комитете, на производственных совещаниях Свияжинов спорил два дня, охрип, сорвал себе голос. В декаду в ударном порядке достроены были, снабжены моторами, спущены на воду четыре кавасаки. Еще два дрифтер-бота спускались в ближайшие дни. На стапелях стояли железные корпуса в скелетных распорках шпангоутов. Подъемный кран поднимал временами готовые, серо окрашенные новенькие катерки и спускал их на воду. Их были десятки, а нужны они были сотнями…
Вечер был розов от заходящего солнца. Корабли дремали на рейде. Отсюда, с пригорка, видны были бухта, судоверфь, ржавый глянец воды. Дневная смена закончила день. В тишину заката выл гудок. Окна слепли. Солнце опустилось за сопку. Вечерняя смена разошлась по литейным, механическим, судостроительным цехам. Камчатская привычка смотреть на закат. Рыжий глянец воды меркнул, сменяясь холодком синевы. Кто-то обогнал и заглянул ему в лицо.
— А ведь я не признал тебя, Свияжинов, — сказал обогнавший неуверенно. — Гляжу — стоит человек… вроде как бы ты. Бакшеев… Дмитрий Бакшеев.