Ты мне только пиши
Шрифт:
От усталости Гервасий Васильевич сильно захмелел, и Хамраев пошел его провожать. По дороге Гервасий Васильевич несвязно и сбивчиво пытался рассказать Хамраеву все, о чем думал последние дни. О себе, о Волкове и о многом другом.
Хамраев держал Гервасия Васильевича под руку и молча кивал головой.
Изредка он говорил:
– Осторожнее.
Или:
– Здесь ступенька...
– Давайте лучше обойдем арык...
Уже у самых ворот Гервасию Васильевичу показалось, что Хамраеву все это неинтересно, что весь этот
Гервасий Васильевич обиделся, замолчал на полуслове и устыдился себя до ярости. Он освободился от руки Хамраева и подчеркнуто холодно попрощался с ним. Хамраев удивленно пожал плечами, пожелал ему спокойной ночи и ушел.
Всю ночь Гервасию Васильевичу было плохо - болело сердце, мутило, а под утро разыгралась такая изжога, что Гервасий Васильевич стонал от отчаяния, слонялся в одних трусах по комнате и тщетно пытался вспомнить, где лежит пакетик с содой...
Спустя неделю Хамраев привел к Волкову моложавого человека в красивых сандалиях и белоснежной рубашке. Из рукавов короткого халата выглядывали тонкие темные руки с длинными пальцами и чуть синеватыми ногтями.
– Вот, - сказал Хамраев.
– Знакомьтесь, Дима. Это Гали Кожамкулов. Герой Советского Союза. Единственный в нашем городе. И в то же время, заметьте, пропорционально населению, у нас Героев больше, чем в Москве. Здорово?
– Грандиозно!
– улыбнулся Волков.
– Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Кожамкулов осторожно присел на стул. Он быстро оглядел палату узкими припухшими глазами и машинально вытянул из кармана сигареты. Потом посмотрел на Волкова и спрятал сигареты в карман.
– Напрасно, - с сожалением сказал Волков.
Кожамкулов вопросительно взглянул на Хамраева.
– Черт с вами, - сказал Хамраев.
– Курите. Может быть, в табачном дыму легче снюхаетесь. Погодите, я только плотнее прикрою дверь и распахну окно.
Кожамкулов и Волков закурили, а Хамраев взялся просматривать новый номер "Иностранной литературы", утром принесенный Гервасием Васильевичем.
– Сами из Ленинграда?
– с легким акцентом спросил Кожамкулов.
– В общем-то из Ленинграда, - ответил Волков.
– Почему "в общем"?
– Редко там бываю...
– сказал Волков и подумал, что Кожамкулов, наверное, из тех людей, которые не терпят приблизительности и неопределенности. Таким людям все подавай в масштабе один к одному.
– Изумительный город, - томно сказал Хамраев.
– Был там?
– спросил Кожамкулов.
– Был пару раз...
– А я жил там, - сказал Кожамкулов.
– Два года и три месяца.
– Где?
– Басков переулок, семь, квартира одиннадцать. Комнату снимал.
– Гали Кожамкулович - начальник местного аэропорта, - пояснил Хамраев.
– Он в Ленинграде в какой-то там авиашколе учился...
– Зачем "в какой-то"?
– строго сказал Кожамкулов.-
– Знаю, - сказал Волков.
– Я там жил напротив. До войны.
– Где кафе-автомат?
– Нет. За углом, на Семеновской.
– Где такая?
– Это по-старому Семеновская... На Белинского.
– Так и говори, - сказал Кожамкулов.
– Знаю. Там у меня друг комнату снимал. А потом задолжал хозяйке за три месяца и женился на ней.
Волков и Хамраев засмеялись. Кожамкулов подождал, когда они перестанут смеяться, и со вздохом добавил:
– Очень красивая у него была хозяйка. Не так чтобы молодая, но красивая. Видная из себя женщина.
Хамраев посмотрел на часы и сказал:
– Вы уж меня простите, я вас оставлю на полчасика. У меня тут еще куча дел... И не курите много.
Когда за Хамраевым закрылась дверь, Кожамкулов пододвинул стул к кровати Волкова и спросил, глядя на него немигающими узкими глазами:
– Ты какую школу кончал?
– Чкаловское военно-авиационное училище...
– На чем летал?
– На "По-2"... "СБ" еще застал. Кончал на "пешках". Переучивался на "Ту-2"...
– Почему ушел?
– По сокращению.
– Летал плохо?
– прямо спросил Кожамкулов.
– Нет, - твердо ответил Волков.
– Летал хорошо. По сокращению.
С Кожамкулова спало напряжение, и он задвигался на стуле, устраиваясь поудобнее.
– У тебя пепельница есть?
– спросил он.
– Посмотри на подоконнике, - сказал Волков.
Не вставая со стула, Кожамкулов вытянул шею и посмотрел в сторону окна.
– Нету там ничего.
– Тогда стряхивай сюда, - сказал Волков.
– В блюдце. Я все время в блюдце стряхиваю.
Они немного помолчали. А потом вдруг Гали Кожамкулов стал рассказывать Волкову про себя: про то, как учился в школе морской авиации, как Героя получил, как в пятидесятых годах тоже попал под сокращение, как его отстоял командующий ВВС округа и как уже потом сам Кожамкулов обиделся и уволился из армии. Сейчас бы, конечно, этого не случилось, а тогда сплеча рубили - самолеты списывали, летчиков увольняли... Очень тогда обиделся Кожамкулов.
– Тебе сколько?
– спросил Волков.
– Я уже старый, - ответил Кожамкулов.
– У меня внук скоро будет. Сорок четыре мне... Выйдешь из больницы, что думаешь делать?
Волков неопределенно хмыкнул.
– В цирке выступать будешь?
– спросил Кожамкулов.
– Смогу, так буду.
– А если не сможешь?
– Не знаю.
Кожамкулов закурил новую сигарету и не мигая уставился на Волкова:
– Вот что. Сможешь - не сможешь, зачем тебе цирк? Ты не мальчик. Зачем тебе кувыркаться! Люди смотрят, а мужчина кувыркается как петрушка. Нехорошо. Не к лицу. Мужчина ведь... И потом, как ты можешь жить так? Ты же авиатор.