Убей или умри!
Шрифт:
Чуть поворачиваю голову, чтобы убедиться, предчувствия не обманули. Я в больнице. Не в какой–нибудь частной и платной клинике, а в самой обычной, с ненавязчивым сервисом в духе «выживают сильнейшие».
Рядом со мной еще две койки, неожиданно пустые. На покрашенной белой, с каплями потёков краской стене электронные часы с ярко зелеными цифрами и календарь за позапрошлый год. На этом дизайн помещения закончился. Под потолком квадратный светильник с лампами дневного света. Одна из ламп временами гаснет и противно гудит.
За
Дверь старая, деревянная. Тоже выкрашена в белое и местами облупилась. Она закрывается неплотно, то ли рассохлась, то ли изначально повешена криво. Так что весь разговор слышен настолько громко, словно он происходит у моей кровати.
— Когда доктор посмотрит, тогда и скажет, — визжит первая, — Без доктора я ничего вам, женщина, говорить не обязана.
— А когда он его посмотрит? — раздраженно говорит вторая.
Я узнаю Марину. Она–то здесь откуда? Еще бы ей не беситься, одно обращение «женщина» должно довести до белого каления,
— На обходе, в понедельник, — удивляется такому глупому вопросу первая. — На выходных у нас только дежурный ординатор, но он таких решений принимать не может.
— Блядь, так сегодня только вечер пятницы! — возмущается Марина.
— Вы, женщина, не выражайтесь! Поглядите ка, шубу надела и командует тут! — визг достигает такой громкости, что снова отдается в затылке. — А то я сейчас полицию вызову!
— Да нахрена ему тут лежать, если вы его не лечите? — кричит в ответ Марина.
До меня доходит весь ужас моего положения. Завтра утром очередной тест. Тот, кто не появляется на него — автоматически вылетает. Дело не в принципиальности организаторов. Надо выполнять задания, расти по уровням, да мало ли каких еще сюрпризов подкинет Система. Пропустив один раз, ты опаздываешь навсегда. А я, мало того, что лежу, и не в состоянии даже голову поднять, так меня еще и хрен выпустят из этого концлагеря.
С тоской смотрю на окна. Вижу решетки с обратной стороны. Понятно, что это не тюрьма, решетки ставили для того, чтобы сюда не лазили снаружи, а не изнутри. Но все равно идея побега через окно накрывается в зародыше.
Да и бегун из меня никакой. Пытаюсь приподняться на локте и чувствую боль в руке. Обнаруживаю там иглу и трубку к капельнице. В меня что, то течет из большого темного флакона. От этой мысли в голове поднимается буря и я падаю обратно на подушку снова прислушиваясь к разговору.
От всего сердца болею за Марину, но, похоже она проигрывает позицию за позицией.
— А ему пока ничего и не надо, — величественно парирует доводы Марины неизвестная мне медработница. — Ему сейчас полный покой нужен. Вот до понедельника отлежится, а потом доктор скажет.
— А увидеть его хотя бы можно? — предпринимает еще одну попытку
— А Вы ему кто? — интересуется медработница, — родственница?
— Я его невеста! — заявляет Марина.
Эта фраза заставляет меня подскочить на кровати, не смотря на всё плачевное состояние. Ничего себе заявочки?! Только потом я понимаю, что Марина сказала это для солидности… Но все равно, такое еще надо осмыслить.
— Штампа нет, значит не родственница, — мстительно заявляет визгливая, — а чего вы там кувыркаетесь, и чего собираетесь, это для нас значения не имеет. Больному нужен покой!
Последнюю фразу она орет так, что, наверное, будит весь этаж. Покой нам только снится.
За дверью слышен шорох, топот каблуков и пыхтение. Похоже Марина решилась на отчаянный прорыв.
— Вы куда женщина! Да что вы себе позволяете?! Я сейчас санитаров позову! Толя! Толя!!! Выведи эту ненормальную!!! Да, и дверь закрой. Мы уже по графику сегодня больше не принимаем!
Через пару минут дверь скрипит и открывается. Я, сам не понимая, зачем, притворяюсь спящим, наблюдая из под прикрытых ресниц. В палату входит женщина, скорее всего это та самая медработница. Голос, который я слышал полностью соответствует виду. Ей можно дать и двадцать пять и сорок лет, фигура квадратная, на лице решительность. Не женщина, а боевой таран.
Я на полминуты выпустил её из виду, а когда она снова вошла в моё поле зрения, в руках уже держала подготовленный шприц. Она наклонилась, и ввела иглу в клапан капельницы.
— Отдыхай, — с неожиданной заботой в голосе сказала она. — Ни к чему тебе сейчас всякие фифы. Из за неё небось по башке и получил. Знаю я таких, от них одни неприятности. Спи… поправляйся…
Она берет одеяло, накрывает меня, аккуратно подтыкая со всех сторон, еще не успевает выйти из палаты, когда я снова проваливаюсь в сон.
Меня снова будят голоса в коридоре. На этот раз их больше, и они звонче. Они вкручиваются в мозг прогоняя остатки медикаментозного сна. Голова болит ещё больше, место удара пульсирует и от него волнами боль расходится к вискам и ниже к горлу, вызывая приступы тошноты.
Сомнения в том, кому я обязан разбитой башкой, нет ни малейших. Кислый. Его привычки и его почерк. Он уже полгода как хвастается шпане своим кастетом, а на районе уже дважды находили мужиков с черепно–мозговыми и раздетых до нитки. По теплому времени они отлёживалась до первых прохожих, потом писали заявления, но ни свидетелей ни улик не находилось. А вот я мог бы и замерзнуть нахрен. Не знаю, караулил он меня нарочно, или просто нашел удачный способ поквитаться, но дела это не меняло. С Кислым надо было срочно что–то решать. А сначала выбраться из этой одиночной камеры.