В объятиях Шамбалы
Шрифт:
— Как? Телесно или духовно? — Селиверстов взглянул на него.
— И так и так.
— Духовно я парю тогда, когда меня посещают возвышенные мысли, а вот телесно не могу.
— Понятно, — рассмеялся Рафаэль Юсупов, — чтобы такое большое тело могло парить… Тело, которое сто пельменей может съесть!
— Не в пельменях дело, а в силе духа. Дух, если он сильный, любое тело может поднять, чтобы парить.
— Но не твое.
— Мое тоже может.
— Сергей Анатольевич! Рафаэль Гаязович!
Вот если бы вы оба воспарили и допарили
Вне всякого сомнения, мы бы попали в параллельный мир, — ответил Селиверстов.
Местом входа в параллельные миры, я думаю, является лестница в небо. Только люди, умеющие парить, могут входить в параллельные миры, как духовно, так и телесно.
Я собрал карандаши, компас и бинокль в сумку и сказал, что пора идти. Выстроившись гуськом, мы пошли по маршруту. Сзади послышалось:
— Не парим ведь, а ногами идем.
Шагая и думая об увиденном, я вдруг понял, что замеченное нами наскальное изображение лица человека, скорее всего, принадлежит атланту, поскольку на «латиноамериканском» монументе мы скорее всего видели изображения фигур четырех Коренных Человеческих Рас, а атланты, как известно, являлись четвертой Расой.
Тропа вела нас к маленькому монастырю, расположенному на крутом каменистом склоне. Я крутил головой во все стороны, стараясь не пропустить чего-либо интересного. Неожиданно я споткнулся и с грохотом упал, ударившись носом о камень. Ребята помогли мне подняться, стали щупать быстро распухающий нос и приговаривать, что с таким солидным носом я смотрюсь сурово и экзотично.
— Каково, интересно, лицо Читающего Человека? — подумалось мне.
Глава 7. Библиотека среди скал
Мы шли к маленькому монастырю, расположенному на западном склоне каньона высоко среди скал. Дойдя до монастыря, который был похож на келью отшельника, мы крикнули: — Эй, кто там есть?
Навстречу вышел человек в цветастом свитере и представился, сказав, что он монах.
Через проводника Тату мы попросили разрешения поговорить с ним и побывать внутри монастыря.
— Хорошо. Только внутри монастыря можно быть всего несколько минут. А поговорим мы в другом месте, — ответил монах-отшельник.
— Почему так?
— А потому, что здесь находится хранилище древних книг.
Мы недоуменно переглянулись.
— Древние книги не любят чужих людей, — пояснил монах.
— Как это?
— А так, что древние книги чувствуют человеческие мысли.
— Книги чувствуют? — мы еще раз недоуменно переглянулись.
— Да, — кивнул монах, — древние книги чувствуют мысли. Мысли чужих людей опасны для древних книг, потому что они могут изменить записи в книгах.
— А вдруг здесь тоже находятся золотые пластины лемурийцев, в которых записано истинное знание? Из рассказа «старшего
— А эти книги толстые или в виде пластин? — спросил я.
— Толстые, очень толстые, — ответил монах. — Толще книг не бывает.
Эти книги буквами написаны или без букв? — Решил уточнить Равиль.
— Буквами на санскрите.
— Вы считаете, — обратился я к монаху, — что мысли чужих людей могут изменить буквы и слова в книге, что ли? Этого не может быть.
— Нет, — спокойно возразил монах, — слова и буквы останутся теми же, но человек, который будет читать книгу, будет неправильно понимать текст.
Я вспомнил исследования профессора Степанова о том, что любая фотография несет на себе тонкоэнергетический отпечаток самого человека, и представил, что, видимо, и любая запись может нести в себе отпечаток мыслей человека, который ее делал.
— Так что же, нам внутри хранилища древних книг совсем не думать, что ли? — иронично спросил Рафаэль Юсупов, прищурив глаза.
— Да, там думать нельзя, — невозмутимо ответил монах.
— Совсем?
— Совсем.
Мы вошли внутрь хранилища древних книг, стараясь… м… м… не думать. Хранилище представляло собой довольно большую комнату, вдоль двух стен которой были сделаны высокие полки для книг, а у третьей стены было расположено что-то вроде алтаря со статуями богов. В каждой ячейке полки помещалось по четыре толстенные книги. Каждая книга имела толщину около 20 сантиметров и была аккуратно обернута ажурной желтой, красной или сиреневой материей. Чувствовалось, что до книг давно никто не дотрагивался.
Равиль, обнаглев, достал фотоаппарат и быстро щелкнул, хотя знал, что в храмах и монастырях фотографирование обычно запрещено.
— Нельзя, нельзя этого делать! — вскричал монах.
Равиль виновато склонил голову, пряча довольную улыбку.
Когда мы вышли из хранилища древних книг, Рафаэль Юсупов спросил Селиверстова:
— Вы, Сергей Анатольевич, по-моему, о чем-то думали!
— Но только не о Вас, Рафаэль Гаязович!
Монах предложил пройти к роднику у склона каньона, чтобы поговорить с нами. Около полукилометра мы пропетляли по склону среди огромных валунов, пока не дошли до родника и не уселись на плоский камень рядом с ним.
— А зачем так далеко надо было уходить, чтобы поговорить? — удивился Селиверстов.
— Чтобы наши мысли не нарушали покой древних книг, — пояснил монах.
Ледяной ветер и холодный камень явно не располагали к долгой задушевной беседе. Тем не менее, я достал полевой дневник и спросил монаха:
— Вы сами-то читали эти древние книги?
— Да, я их читаю каждый год.
— Как понять?
— А так, что я каждый год читаю их один день.