Ведьмин век
Шрифт:
— Политик…
Ивга не стала спрашивать дальше. Слово «политик» звучало в устах референта как грязное ругательство; сам Великий Инквизитор относится к политикам немногим лучше.
Она опустила глаза. Человек, живший четыреста лет назад — Великий Инквизитор Атрик Оль — и не предполагал, что его подробный, для домашнего пользования писанный дневник будет расшифрован, адаптирован к языку далеких потомков и издан для служебного употребления. Поскрипывая при свече гусиным пером — а Ивга была уверена, что перо, в особенности гусиное, обязано скрипеть —
Последняя запись была датирована днем смерти автора и казалась слегка бессвязной, рваной, неоконченной.
«Вчера, испытывая сильную боль в правой половине живота, не совершил подобающую запись, посему исправляю упущение с утра… Сударыни мои ведьмы, как представляется, сами устрашились дела рук своих — и за вчерашний день вода не поднялась ни на палец… Так твердят люди, так твердит оставшийся в городе сброд, так полагает даже сам господин герцог — я не спешу разубеждать их, потому как надежда греет и насыщает, если нет тепла и пищи, пусть утешаются надеждой… Я один не усомнюсь ни на мгновение, что сударыни мои не способны собственных безобразий устрашаться — и если сегодня вода не поднялась, завтра жди напасти еще худшей…
А потому я один не могу надеяться — такого рода надежда лишит меня сил, а ведь я должен приготовить для сударыней моих отдарок… Ибо матка, матерь-ведьма, затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух… И не далее как сегодня я схвачу ее шею железными клещами, которые уже выковала моя воля…
…Они приходят и плачут, спрашивая меня: почему великая сила, сотворившая мир, не явится к нам на помощь? Я отвечаю в ответ: а почему беспомощны мы сами? Почему сильны и свободны только сударыни мои ведьмы, даже если обратная сторона свободы их — зло?..
…Мне виделся мир, где сударыни мои изведены под корень. Скучен и сер, и бесплоден; однако мир, где сударыни мои расплодились без меры, ужаснее стократ… И нет будущего, камень не стоит на камне, а носится в бесконечном месиве из воды и суши, ни один дворец не устоит, лишенный твердой опоры… Долга, обязанностей… цепей, лишающих нас воли — но дающих нам силу жить…
Красногрудая птица, именуемая также снежной, просит хлеба под окном. Велю служанке накормить ее — в последние скудные дни и служанка сделалась скупа…»
На этом месте записи заканчивались. По всей видимости, Великий Инквизитор Атрик Оль в жизни не написал больше ни строчки — разве что подпись под каким-нибудь последним приказом; короткий комментарий сообщал только, что «в результате прямого контакта с предполагаемой маткой, ставшего, вероятно, причиной скорой смерти этой последней, инквизитор Атрик Оль был обессилен и частично ослеплен, после чего масса собравшихся в городе ведьм получила над ним неограниченную власть. На гравюре
Ивга мигнула. Подняла глаза на экран.
На лице комментатора застыло боязливое сострадание, будто он явился в палату к тяжко больному и совершенно незнакомому человеку. Потом появилась женщина средних лет — камера брала ее почти со спины, так, что зрителю видны были только затылок, ухо и краешек щеки. Ивга подняла пульт.
— …и пришла к ней, потому что жить стало никакой возможности…
— Он вам изменял?
— Изменял, и… сына втравил во что-то… в какую-то банду, не то компанию… Я пришла к ней — помоги, говорю, бабушка, сил нет…
— И она помогла?
— Помогла… Я ей водкой заплатила, деньгами, дров завезла… А он с тех пор завязал совсем, дома сидит, как пришитый… Сына не трожет…
— А вы понимаете, что сговор с ведьмой — подсудное дело?
— Какой там сговор… Я разве подписывала что, какую-нть бумагу… Нет же… Кому плохо, что был муж — оторви и выбрось, а стал…
— А что вы скажете, если завтра к той же ведьме придет, скажем, ваша соперница? И та ей поможет тоже? Сделает все наоборот?..
Женщина молчала. Сопела молчала. Ухо, доступное взгляду камеры, медленно наливалось пунцовым.
Следующий кадр. Молодая смешливая девушка. Поперек лица — темная полоска, скрывающая глаза.
— Зачем ты это сделала?
— Она у меня парня увела.
— Того самого, за которого замуж выйти хотела?
— Хи-хи… Хотела. Перехотела, с-с-с…
Цензура бдительно прикрыла непотребное слово длинным и сочным шипением.
— Ты знаешь, что за такое бывает?
— Пусть бывает. Ведьме бывает, а не мне.
— Ты ей заплатила?
— Хи-хи… Так я вам и сказала… Если заплатила — это уже сговор. А так — кто знает…
— У человека ноги отнялись — тебе разве не жаль?
— Наперед думать надо было… когда чужого парня отбивала!.. С-с-с… С-с-с!..
Смена картинки. Теперь комментатор смотрел проникновенно, так, что Ивге пришло на ум слово «волоокий».
— Человечество живет в обществе ведьм не день и не два… И не век… Посмотрите вокруг. Вы, вы сами — никогда не вступали с ними в сговор? Если да — то почему плачете теперь, обнаружив в тетрадке вашего занемогшего сына — цепь-знак, открыточку, подаренную одноклассницей?..
Ивга приглушила звук.
— Что такое цепь-знак?..
— Ты не могла бы мне не мешать?
Референт хмурил брови, но в глазах его не было раздражения. Ивга знала, что этот молодой честолюбивый парень, который, тем не менее, вряд ли сумеет когда-нибудь стать инквизитором, втайне ей симпатизирует.
Она улыбнулась, сама чувствуя, как мило и обаятельно приподнимаются уголки губ:
— Миран… извините.
Референт посопел, делая вид, что страшно увлечен происходящим на мониторе; наконец, тяжко вздохнул: