Ветры, ангелы и люди
Шрифт:
Однако, если юному дракону каким-то чудом удается остановиться и как следует выспаться, дела его потом идут на лад. И дорога домой отыскивается, как миленькая, и родные так радуются встрече, что забывают навешать подзатыльников за легкомыслие, и новые приключения сулят гораздо меньше опасностей, потому что опыт – великое дело, а теперь он у нас есть.
Дракон начал было засыпать, как вдруг его отвлек тихий, но очень странный звук – впрочем, скорее приятный, чем наоборот. Но все равно любопытно, что там такое творится.
Лениво приоткрыв один глаз, дракон огляделся и увидел, что лежит на красивом клетчатом
Однако от созерцания пола дракона снова отвлекли. Звук стал немного громче и как бы настойчивей, хотя трудно было вот так сразу сформулировать, в чем именно эта настойчивость выражается. Впрочем, юный дракон довольно быстро смекнул, что звук – просто речь на незнакомом ему языке. Но совсем необязательно учить язык, чтобы понять смысл столь простого и внятного высказывания. Рядом было какое-то живое существо, и оно требовало внимания.
К этому дракон уже успел привыкнуть, хоть и жил на свете совсем недолго. Внимание драконов столь сладостно, что его домогаются все подряд. Даже те, кто боится, что за внимание дракона придется заплатить жизнью. И даже те, чьи опасения, скажем так, не совсем напрасны.
Но еще никто и никогда не требовал драконьего внимания столь настойчиво. Словно бы от рождения знал, что имеет на него полное право. И более того, не сомневался, что самому дракону тоже очень понравится, и можно будет сразу стать друзьями навек, и ни о чем больше не беспокоиться.
Приглядевшись повнимательней, дракон увидел, что к его животу прижимается крошечный зверек. Зверек был серый, полосатый и очень теплый. И смутно похож на что-то знакомое. А, точно, – вспомнил дракон, – на картинку из любимой детской книжки «Самые удивительные существа Вселенной, подлинные и не совсем». Зверек назывался «кошка»; в книге говорилось, что с такими легко поладить, потому что за драконье внимание кошки платят звонкой монетой – счастьем, которое бывает столь велико, что его легко ощутить даже на расстоянии.
Но сейчас ни о каком расстоянии и речи не шло: маленькая полосатая кошка прижималась к драконьему животу, мяла его мягкими лапками, громко мурлыча, и действительно была так счастлива, что с юного дракона даже сон сперва слетел – от остроты переживаний. Но потом, конечно, вернулся. И уже несколько минут спустя дракон и кошка, крепко спали, свернувшись клубками на полу своего нового дома, прижавшись друг к дружке горячими ласковыми телами, огненным и меховым.
Одно пальто на двоих
Вечно ты назначаешь встречи в таких местах, что еще поди туда доберись.
В детстве надо было сперва выйти из дома во двор, где нам разрешали гулять без взрослых, практически бесконтрольно, только изредка мамы и бабушки поглядывали в окна, но даже если не видели, не волновались: двор у нас очень большой, и всегда можно потом объяснить, что играли с ребятами в прятки в другом конце, между густыми кустами жасмина и кирпичной стеной
В общем, залезть на кирпичную стену – это был вовсе не подвиг, обычный каждодневный поступок, хотя голова у меня всегда почему-то кружилась от высоты. Не то чтобы по-настоящему страшно, просто довольно неудобно лезть наверх, когда колени дрожат, как кисель, ступни теряют чувствительность, а перед глазами плывет разноцветный туман. Но плевать на туман тому, кто уже успел прочитать столько волшебных сказок о чужих подвигах, что считает храбрость нормой, обычным качеством, свойственным не только принцам и дуракам, а вообще всем живым существам, включая сказочных ежиков и поросят – ну не могу же я оказаться трусливей какого-то поросенка?! Вот и лезешь наверх как миленький, а потом, повиснув на руках, прыгаешь вниз, озаряя мир победоносной щербатой улыбкой.
И если бы ты поджидал меня сразу за этой кирпичной стеной, все было бы очень просто. Слишком просто для нас.
Однако стена – это только первый этап, способ покинуть двор незамеченным, потому что все остальные выходы отлично просматриваются из окон, кто-нибудь да увидит, будет потом скандал, еще и запрут на весь день за нарушение договора – справедливо, а все равно обидно. И ты тогда, получается, будешь ждать напрасно, обидишься и в следующий раз, чего доброго, не придешь. И это пугало меня куда больше, чем все наказания в мире.
Поэтому покидать двор следовало осторожно. Даже на воле, там, за кирпичной стеной, в любой момент можно было нарваться на кого-то из взрослых, не на мать, развешивающую белье, так на одну из соседок, которые все как одна, к сожалению, в курсе, что тебе нельзя болтаться на улице. Тут по идее ничего не поделаешь, но мне всегда помогало представлять, будто я иду – даже не в сказочной шапке, а в длинном плаще-невидимке до пят. И если удавалось как следует сосредоточиться, соседки меня не замечали, по крайней мере издалека. А близко к ним подходить, проверять: видит, не видит, – кто же рискнет, когда уже назначена очередная самая важная в мире встреча – в четыре, на пустыре.
Чтобы попасть на пустырь, надо было дойти до конца квартала и перейти дорогу, то есть проезжую часть, а это уже считалось нешуточным преступлением, если бы дома узнали, не выпустили бы во двор, как мне в ту пору казалось, вообще никогда; на самом же деле, думаю, где-то с неделю, не больше. Но когда тебе всего пять с половиной лет, «через неделю» – это и есть «никогда», или «почти никогда» – примерно как школа и старость, которые случатся очень, очень нескоро, гораздо позже, чем даже, например, Новый год, в который пока совершенно невозможно поверить, хотя точно помнишь, что пару раз он уже наступал.