Внутреннее обозрение
Шрифт:
Это молчание очень огорчало моего друга, и – странное дело – однако не отнимало у него надежды, что за него встанет само общество. Как я его ни убеждал, что этого не бывает, – нет, ничем его не уверишь. «Как же, говорит, общество промолчит, когда в его глазах оскорбляют человека?..» Да так и промолчит! При таких ли вещах молчит оно. Посмотрите хоть газеты наши – вы увидите, что хотя у нас и есть господин Лев Камбек, защитник всех оскорбленных, но и этот более по части писания обличений, нежели действительной защиты {53} . А то – как обыкновенно делаются дела? Постоянно так, как рассказано было недавно в «Одесском вестнике»: в общественном саду компания молодых людей обступает дам, рекомендуют друг друга, привязываются, дамы обижены, хотят уйти, молодые люди окружают их, требуют шампанского, с громом откупоривают, ставят перед дамами на стол, а сами удаляются… Сотни людей это видели, многие не одобряли нахальства молодых людей, нашлись даже такие, что «возмутились до глубины души» их поведением. И что же? Ведь никто за обиженных не вступился, никто нахалов не проучил, а только
53
См. примеч. 16 к статье «От дождя да в воду» (наст. т., с. 759).
9
В единении – сила (фр.). – Ред.
Так успокоивал я моего друга; но он не переставал волноваться надеждами. Что ж, пусть надеется; после покается. Надеяться на все можно. Вон «Санкт-Петербургские» и другие ведомости надеялись, что новый султан Абдул-Азис Турцию преобразует и восстановит, а через неделю сами же стали опровергать свои надежды {54} . Или мои одесские друзья надеялись, что у них скоро железная дорога будет, что уж и запасы сделаны и земляные работы произведены, а потом (в № 92 «Одесского вестника») вдруг и прочитали, что главное общество не будет строить феодосийскую железную дорогу… То же вот, пишут, в Саратове было по случаю ожиданий, возбужденных проектом тамошней дороги. Там всеобщее увлечение не на одних словах, а даже и практически выразилось, как показывает одна корреспонденция в «С.-Петербургских ведомостях» (№ 150):
54
Первые мероприятия нового турецкого султана Абдул-Азиса, пришедшего к власти 25 июня 1861 г. (упразднение гарема, сокращение придворного штата и личных расходов султана и др.), были встречены русской и европейской печатью с большим энтузиазмом. Однако последующие действия султана (назначение на пост военного министра фанатика-мусульманина, причастного к убийствам христиан, и др.) вскоре заставили разочароваться в нем. Так, например, «Санкт-Петербургские ведомости» 8 июля (№ 150) еще расточали похвалы новому султану, а уже начиная с 12 июля (№ 153) печатаются настороженные и скептические сообщения о его деятельности (№ 156, 15 июля; № 160, 20 июля), и, наконец, 27 июля называют заявления султана «пустыми обещаниями», сделанными, чтобы «ввести Западную Европу в заблуждение» (№ 165).
Давно мы говорили, что в первое время, когда стало известным об утверждении проекта проведения железной дороги между Москвою и Саратовом, пустопорожние городские места в этом последнем городе, лежащие в той части, где должны быть станция дороги и дебаркадер, раскупались с торгов нарасхват. До 100000 квадратных сажен было взято под постройки людьми всех званий и состояний, начиная от богатых торговых домов, помещиков, чиновников всех рангов и кончая мещанами и крестьянами. Брались места не одними местными обывателями, но и приезжими за тысячи верст, хотя таких, конечно, было меньше, чем первых. Перепродажа мест вызвала самую усиленную спекуляцию. Выгодные места поднялись с ничтожной цены до неумеренно высокой. Но теперь вот уже более года, как все успокоилось и охладело. Горячка приобретения пустопорожних мест прошла. Целые площади стоят незастроенными; иные места обнесены только жалкими заборами. Спекуляторы охладели к своему делу, потому что нет охотников на рискованные покупки; а рискнувшие на них, кажется, сожалеют о минутах увлечения: место застроивать нечем, да и зачем?
Что жалеть-то, когда поздно? Лучше бы не увлекаться прежде. Как ни заманчива мысль о наших великих прогрессах, о железных дорогах и пр. – все лучше бы порассудительнее быть.
А впрочем, у нас не разберешь даже и того, какое влияние, например, железная дорога будет иметь даже на скорость сообщений. У нас законы природы, законы пространства и времени как-то определяются совсем иначе, чем в других местах. У нас телеграф передает депешу по пяти, по шести дней, эстафета из Херсона, отправленная 5-го числа (как недавно объявлялось), приходит в Одессу 20-го, открыли теперь дорогу от
Однако я замечаю, что начинаю сбиваться на тон фельетонов «С.-Петербургских ведомостей», и это меня привело бы в немалое сокрушение, если бы я не сам первый это заметил. А вы, вероятно, и после моей оговорки еще не вдруг узнаете, в чем я похожу на фельетониста «Ведомостей»?.. В общем тоне, в пустоте содержания, в отсутствии новых и живых идей?.. Нет, совсем нет: в этом-то все мы больше или меньше друг на друга похожи. Все болтают о пустяках – одни важно, другие игриво, одни с весенним настроением, другие с осенним, но все-таки похоже один на другого. Нет, я нахожу, что сбиваюсь на фельетонистов академической газеты переходами. Если вы читывали фельетоны «Ведомостей», то помните, конечно, замысловатость их переходов: например, фельетонист говорит о зверинце Крейцберга и к самому концу прибережет львов, а потом и перейдет: кстати о львах; львы нынешнего сезона носят… и пойдет рассказывать, что они носят… Кончив тем, что ныне не в большом ходу духи, он продолжает: кстати о других духах – и пойдет о Юме {55} . Рассказав, как Юм подымает на воздух тяжелые столы, опять переходит: кстати, легкий и здоровый стол предлагается в новом ресторане… И пойдет о ресторане. Выходит таким образом и разностронне и связно, да еще читатель награждается несколькими каламбурами.
55
Юм – спирит, гастролировавший в 1859 г. в России.
Я чуть было не попал на эту колею, метаясь от осени к безденежью, от него к дорогам, от дорог к театру, от театра к общественным нравам и т. д. Но, слава богу, вовремя заметил и теперь спешу кончить…
А где же внутреннее-то обозрение? Что произошло замечательного в эти месяцы? Так и не будет об этом ничего?..
Об этом так ничего и не будет, читатели.
Примечания
Впервые – Совр., 1860, № 3, отд. III, с. 231–235, без подписи.
Статья является вступлением к первому «Внутреннему обозрению» «Современника», написанному С. Т. Славутинским (см. о нем примеч. к статье «Повести и рассказы С. Т. Славутинского» – наст. т., с. 680–681), и представляет собой программу нового отдела. Предлагая Славутинскому вести «Внутреннее обозрение», Добролюбов видел в нем своего единомышленника, но первое же обозрение Славутинского показало, что между ним и критиком имеются серьезные разногласия. «Помилуйте, мы вот уже третий год из кожи лезем, чтобы не дать заснуть обществу под гул похвал, расточаемых ему Громекой и К°, – писал Добролюбов Славутинскому; – мы всеми способами смеемся над «нашим великим временем, когда», над «исполинскими шагами», над бумажным ходом нашего современного прогресса… А тут у Вас такой розовый колорит всему придан, таким блаженством неведения все дышит, точно будто Вы в самом деле верите, что в пять лет… с нами чудо случилось, что мы поднялись, точно сказочный Илья Муромец…» (IX, 407–408). В связи с этим Добролюбову пришлось полностью переписать начало статьи Славутинского.
В одном из писем Славутинскому, советуя ему смелее проводить в обозрениях свои убеждения, Добролюбов заметил, что вступление к первому обозрению, беспрепятственно прошедшее через цензуру, «в сущности, очень дерзко» (IX, 411). Действительно, в этой небольшой работе нашли выражение основные элементы революционно-демократического мировоззрения Добролюбова: мысль о негодности всего общественного здания России и бессмысленности его частичных перестроек, вера в народ как единственную силу, способную коренным образом изменить жизнь.
Рассуждение о необходимости отличать «дела от слов, факты от предположений, живые явления быта от мертвых… законоположений», составляющее стержень статьи, направлено против либеральной оценки происходящего и связанного с ней оптимизма, которые, как показывает критик, находятся в противоречии с действительным положением народа. В противовес толкам либеральной печати об «отрадных начинаниях», критик ставит задачу рассказывать читателю о «печальных явлениях быта». Более откровенно он формулирует эту задачу в письме к Славутинскому: «…Надо колоть глаза всяческими мерзостями, преследовать, мучить, но давать отдыху – до того, чтобы противно стало читателю все это богатство грязи и чтобы он, задетый наконец за живое, вскочил с азартом и вымолвил: «Да что же, дескать, это наконец за каторга! Лучше уж пропадай моя душонка, а жить в этом омуте не хочу больше» (IX, 408).
Указанная антитеза имеет и другой, более широкий смысл: противопоставляя «разглагольствования, исследования, комитеты, правления» как нечто поверхностное, беспочвенное – «твердому и могучему ходу» народной жизни, Добролюбов стремился подорвать представление, будто судьбы страны решаются исключительно в «верхах», и утвердить мысль о решающей исторической роли народа. Однако во взгляде на образованные классы как на нечто искусственное, «ненужное» в истории сказалась, наряду с «мужицким демократизмом», и ограниченность материализма Добролюбова в подходе к общественным явлениям.