Ят
Шрифт:
Я пожал ушами: у меня в подобный момент не было никакого друга, и пришлось справляться самому. А Тому я помогу, чем смогу.
– Вы на пути к выздоровлению, или к полному восстановлению, возрождению личности, – заключил главврач, – попробуйте как следует прислушаться к себе, и вы сами убедитесь в правоте моих слов. Внимательно прислушайтесь.
Том хмыкнул и прислушался. Вслушивался он долго, потом как-то неуверенно пожал плечами и улыбнулся.
– Вот видите, – улыбнулся главврач, – всё будет хорошо, я уверен!
В общем, пришла пора отправляться обратно: и в госпитале
Да, а сорринка, как я уже написал, выскочила из глаза Тома сама, мы даже не успели пожаловаться на неё. А может, она испугалась, что мы сможем пожаловаться…
Глава 33. Из госпиталя
Назад мы возвращались другой дорогой: перспектива вновь проходить мимо большой грязной лужи мало привлекала. Однако Гид сказал, что есть и другой путь.
– Но, – предупредил он, – надо вести себя особенно осторожно. Хотя здесь, как в гераклитовую реку, нельзя войти дважды, что-то может повториться.
– История повторяется дважды, – пробормотал я, – первый раз как трагедия, второй раз – как фарс…
– Не всегда, – покачал головой Гид, – и второй и третий тоже может повториться трагедией. Иначе не было бы столько войн на земле. Но то место, через которое мы пойдём… там, прежде чем что-то сделать, надо тщательно обдумать. А лучше молчать. Потому что там материализуются понятия. И стоит сказать что-то не то, как сразу…
– Ладно, – перебил его Том. – Мы будем молчать.
– Но сначала, – напомнил Гид, понизив голос, – мы пойдём через тёмный-претёмный лес…
– Там же страхи водятся… – прошептал Том, внезапно испугавшись.
– Там не только страхи, там ещё более опасная вещь водится: ужасы… И не просто водятся, но и заводятся, и выводятся. Но одновременно они же и отводятся и переводятся, и уводятся, и изводятся. То есть существует строгий баланс страхов и ужасов, так что бояться нечего: ниоткуда они не появляются и бесследно не исчезают. Положительное компенсируется отрицательным, а в результате получается ровный ноль…
– Это я слышал, – отмахнулся Том, – а если случайно они меня съедят, вы отнесёте это на счёт стохастической неопределённости или статистического разброса девиации?
– Девиации дивергенции, – поправил его Гид.
– Кошмары! – пробормотал Том.
И всё же, несмотря на возможные неприятности, возвращаться прежним путём не хотелось, а желание человека часто играет решающую роль. А нежелание – тем более. Вдруг оно основано не только на интуиции, но и на интеллекте? Что, если мы в госпитале случайно подхватили проскопию, то бишь предвидение будущего, и наше нежелание идти куда-то означало, что в противном случае с нами произойдёт что-то неприятное. А не пойдём – не произойдёт. Это ведь не свидание в Самарре, случившееся в результате панического необдуманного бегства. Прежде чем сделать что-либо, следует подумать: чем дело наше отзовётся? Уж если слово промолчало…
Сразу за берёзовой и сосновой рощами, окружавшими Госпиталь, мы вступили в тёмный-претёмный лес.
Стало
Мы продолжали двигаться, хотя и не столь быстро; взявшись за руки, чтобы не потеряться. Приходилось нашаривать ногой дорогу, елозя по обочине. Трава шуршала в темноте, камни глухо цокали на дороге, благодаря чему мы их и различали – дорогу и обочину.
Но потом, как ни странно, глаза постепенно – по разным степеням свободы – привыкли, и мы начали что-то различать в откружающей нас кромешной тьме. В первую очередь наиболее необходимое: дорогу. Она серела узкой тропой, и от неё в разные стороны разбегались ещё более узкие тропки, тропочки и тропинки. После стали видны и почки и пинки.
Одни тропки ныряли в норы-прогалы между кустами, другие поднимались в гущу листьев, третьи превращались в просеки и перпендикулярились к дороге.
Дорога сама не упускала возможности куда-нибудь свернуть, опуститься или подняться. В низинах нас обволакивала прохладная власжность, на перевалах подъёма – морозная снежность или наоборот, сухая теплота… Но всё – во тьме и во мраке.
За одним из дорожных повороротов – двойным – из кустов неожиданно выскочила и зарычала дикая злоба. Масть у неё была неопределённой. Если бы чёрная, мы, может, испугались бы, а так… Ночью злобы не те, что днём. не так констрастны – не так конкретинны и страстийны. Чернота ночи их сглаживает.
Ни страха, ни испуга рядом с ней не было, поэтому мы не испугались.
Гид шуганул её, и она снова скрылась в кустах, где сидела и шипела узкогубая мизантропия. Они вдвоём, на пару работают? Или на бензине?
– Что за чудо-тварь? – спросил Том.
– Мизантропия – отвращение, ненависть к людям, неприятие людей. Чудесного в ней ничего нет.
Нас она не тронула.
– Она мало кого трогает, – пояснил Гид, – до поры до времени. Но иногад…
Гид вовремя заметил подползающееся извивающееся издевательство. Ещё немного – и оно схватило бы Тома за ногу… а дальше можно догадываться, что с ним произошло бы.
После сего случая мы усиленно заозирались по сторонам и самостоятельно заметили, как от большого дуба начали вызмеиваться коричневые кольца коллизий. Пока они нас не задевали, но скоро неминуемо должны были зацепить. Мы ускорили шаги, благо освещение уже позволяло.
И вдруг Том впал в панику: оступился на обочине и рухнул вниз – тут-то и скрывалась ловушка. Мы замерли – и от неожиданности, и от страха: один выскочил из кустов. Вёл он себя до жути нагло: яростно замахал хвостом и собрался напрыгнуть. Но со страхом мы справились, прищемив ему хвост, а Тому приходилось худо: паника охватила его, и, мягко покачивая в когтистых лапах, всё сильнее прижимала к себе. Том даже кричать не мог.
Нас спас лесничий – кто ещё мог появиться в лесу?
Он шёл нам навстречу, а справа на поводке бежало возмездие.