Адриан Моул: Годы капуччино
Шрифт:
Пандора изобразила, что «пришла в себя» и подошла к микрофону. Дрогнувшим от «избытка чувств» голосом она поблагодарила полицию, «Цитадель лимитед», добровольцев и доброволок , которые дежурили в избирательном штабе. Во время страстной речи о справедливости и свободе она ловко притворилась, будто едва сдерживает слезы. В конце своей речи Пандора провозгласила:
— Эшби-де-ла-Зух сбросил ярмо правления тори! Впервые за сорок пять с лишним лет вы , жители
Я достал мобильный телефон и позвонил отцу, чтобы рассказать ему о триумфе Пандоры.
Трубку снял Уильям:
— Алло, — пискнул он. — Кто говорит?
— Папа, — встревоженно ответил я.
Почему ребенок не спит в два часа ночи?
— Где дедушка? — спросил я, стараясь не выдать паники. Ответа не последовало, но я слышал в трубке тяжелое дыхание Уильяма и странные звуки, какие обычно издают телепузики. Я повысил голос в надежде достучаться до ушедшего в себя мальчишки. — УИЛЬЯМ, ГДЕ ДЕДУШКА?
В голове проносились пугающие картины:
§ Уильям крутит вентили газового камина в гостиной.
§ Уильям нашел зажигалку и спички, хранящиеся на каминной полке в кружке «Тоби».
§ Уильям добрался до кухни и играет с ножами «Сабатье», которые я подарил маме на Рождество.
§ Уильям включил электрический чайник и пытается приготовить чай.
§ Уильям с легкостью открутил защитную крышку и горстями глотает парацетамол.
§ Уильям сумел выйти из дома и разгуливает в пижаме по улицам Эшби-де-ла-Зух.
§ Полицейские водолазы ныряют в муниципальное озеро под камерами репортеров регионального телевидения.
Сигнал в телефоне слабел. Я заорал:
— УИЛЬЯМ, РАЗБУДИ ДЕДУШКУ!
Сигнал окончательно пропал, и я проклял тот спутник, который без толку прошел над головой.
После целых тридцати секунд бесплодного нажимания кнопок, я увидел, что загорелся красный сигнал, означавший «батарея разряжена». Я лихорадочно огляделся в поисках телефона. Подбежала мама, вся в пене от возбуждения. Следом за ней вышагивал Иван Брейтуэйт.
— Как только Пан пообщается с публикой на улице, едем в «Красный лев»!
Тут я сказал маме:
— Ты должна вернуться, Уильям бродит по дому, а папа спит или мертв!
— Это твой ребенок и твой отец, — весьма агрессивно ответила моя родная мать. — Ты и иди домой. А я остаюсь праздновать.
Велев им непрерывно звонить домой, я бегом пересек зал и протиснулся через толпу восторженных сторонников лейбористов, которые собрались на тротуаре и мостовой. Все глаза были устремлены вверх к балкону, где ожидалась Пандора, которая подобно Эвите явится перед пеонами Эшби-де-ла-Зух.
Я медленно вел машину через толпу со скоростью пять миль в час, расталкивая людей. Впереди появилось еще одно препятствие. У бордюра стоял абсурдно длинный лимузин. Шофер в серой форме и фуражке ходил вокруг нелепого серебристого автомобиля и методично открывал все шесть дверец. Из машины вылез Барри Кент в алом кожаном пиджаке и темных очках. За ним показались Эдна, мать Кента, два его братца-люмпена и три сестры-люмпенши. Вся компания неловко перегородила тротуар. Эдна высвободила платье из расщелины своих огромных ягодиц.
Два расплывшихся в улыбках полицейских препроводили Кента и его свиту через толпу. Он увидел, что я что-то кричу через ветровое стекло, и остановился. Я опустил окно.
Кент сунул голову внутрь машины. От него дорого пахло.
— Моули, а ты чё, разве не празднуешь победу своей старой подружки?
— Нет, у меня семейный кризис, — ответил я. — Попроси его подвинуть машину.
Кент щелкнул двумя пальцами и крикнул:
— Эй, Альфонсо, двинь копытами, живо!
Вырвавшись с автостоянки, я как безумный рванул по пустынным улицам. Я проскакивал светофоры на желтый. На шее моей угрожающе пульсировала вена. Небо превратилось в шершавую губку. Я проклинал тот день, когда один из моих сперматозоидов пробился в яичники Жожо и породил Уильяма. Почему мне никто не сказал, что превращение в родителя обречет меня на такие муки?
Я винил среднюю школу имени Нила Армстронга. Это так называемое учебное заведение не научило меня быть родителем.
Никаких машин скорой помощи на Глициниевой аллее не было, языки пламени не лизали крышу. Дом вообще был погружен в темноту. Я ворвался внутрь и завопил:
— Уильям! Уильям!
Из гостиной доносились тихие звуки. На экране резвились телепузики, а на диване спал отец. Кто-то (кроме Уильяма некому) исчеркал маленькую лысину черным фломастером. Я быстро обыскал дом. Уильяма нигде не было.
Моего сына нашла Рози, в непристойный час заявившаяся с очередного кутежа. Уильям спал, голым, под раковиной в собачьей корзине. Глядя на него, я вспомнил плакат, призывавший собирать средства для Общества защиты детей. Весьма вероятно, что Уильям наелся собачьих галет: к его губам прилипли крошки, несколько галетин были зажаты в маленьком кулачке. Если социальная служба прознает о случившемся, моего ребенка упекут в детский приют, а таблоид «Сан» непременно окрестит его «собачьим выкормышем».
Отца я наказал тем, что не сообщил ему о разрисованной лысине.
Уложив Уильяма спать, включил телевизор и узнал результаты выборов. Приятно, конечно, было посмотреть, как высокомерные и напыщенные кегли консерваторов сбиты шарами электората на кегельбане истории, но гвоздем выпуска стало появление Пандоры на балконе городской управы.
Рядом с Пандорой стоял Барри Кент и дирижировал толпой, распевавшей: «О, Пандора, мы тебя обожаем», на мотив бетховенской «Оды к радости».
Ее сходство с Эвой Перон было воистину поразительным и, по моему глубокому убеждению, вполне намеренным.