Архипелаг Исчезающих Островов
Шрифт:
И тогда, путаясь и запинаясь, я принимаюсь рассказывать общему собранию о незаконченном открытии своего учителя географии, об островах в далеком Восточно-Сибирском море, куда во что бы то ни стало надо добраться, чтобы на вершине самого большого острова водрузить наконец наш гордый советский флаг!..
Пауза. Тишина. Потом кто-то медленно, будто думая вслух, произносит в глубине зала:
– Что скажете, ребята? Я так считаю: можно принять!..
И непонятно, что он имеет в виду: считает ли меня с моей мечтой достойным высокого звания комсомольца, сам ли мечту об
Все время, что жили с Андреем порознь, я – работая в типографии, он – на сплаве в вологодских лесах, переписка не прекращалась между нами. Особенно оживилась она летом того года, когда решено было наконец подать документы в МГУ.
Признаться, несколько смущала тригонометрия. Почему-то ее не изучали в нашей трудшколе, и теперь приходилось кряхтеть над нею дома, самим.
Даже когда съехались в Москве – в условленный день и час встретились на перроне Ярославского вокзала, – лицо моего друга сохраняло угнетенное выражение, как будто соседи по вагону всю дорогу донимали его вопросами: “А не назовете ли, молодой человек, формулы двойных и половинных углов?.. А не вспомните ли формулы преобразования произведений тригонометрических функций в алгебраические суммы?..”
Но тригонометрия не подвела нас. Мы выдержали!
Только что, побывав под низкими сводами университетской канцелярии, прочли свои фамилии в списке, вывешенном на стене. Мы выдержали экзамены и были приняты! Мы – студенты!
Какое-то блаженное состояние охватило нас. Не хотелось уходить отсюда, с этой скамеечки, от этих чугунных глобусов и приветливой зеленой листвы. Очень хорошо было сидеть так у подножия памятника и смотреть на Манежную площадь. Даже тихо накрапывающий дождик не мешал нам.
По-видимому, это испытывали не мы одни. Вскоре к нам подсел улыбающийся парень в майке – как выяснилось, пошехонец, наш земляк, – потом кучерявая черненькая девушка из Минска, сразу же принявшаяся цитировать Маяковского. Позже подошли несколько сибиряков: один из Бийска, остальные из Читы. Им уже не хватило места на скамейке, и они уселись по-турецки прямо на траву.
Не помню, почему зашел разговор о природе подвига.
– Обязательно ли совершается подвиг на войне, в бою? – спросил один из сибиряков. – Длится ли он всего мгновенье или может растянуться на долгие годы?
Кучерявая девушка из Минска вспомнила волнующие слова Энгельса: “венец жизни – подвиг!..”
Да, это было так! Это было прекрасно. Любая, самая скромная жизнь получает смысл, если человек стремиться увенчать ее подвигом.
Труд – это та же битва. Хорошо ворваться первым во вражескую крепость и водрузить на ней красное знамя. Но можно ведь поставить его и над станком в цехе!
Наше поколение решает спор между капитализмом и коммунизмом – между прошлым и будущим человечества. Мы – вестники будущего. Творя его, приближая его, мы различаем впереди прекрасные, tit не построенные города, диковинные, созданные руками человека растения, новые химические элементы в пустующих квадратах периодической системы Менделеева.
Нам предстоит свершить все это, чтобы
Конечно, выражено это было как-то иначе, не помню уже, в каких именно словах, и, наверное, не так связно. Но ведь мы были в том счастливом возрасте, когда друг друга понимают с полунамека.
Ломоносов со своего пьедестала ласково смотрел на нас. Втайне я считал, что особенно ласково он смотрит на меня с Андреем. Всю жизнь свою великий помор был привязан к Сибирскому морю, как он называл Ледовитый океан. С десяти лет до девятнадцати ходил на рыбную ловлю с отцом. Став ученым, снаряжал экспедиции для достижения полюса. Первым разгадал вековую тайну льдов, зарождающихся у берегов Сибири и пересекающих океан.
Однако так разнообразна была деятельность этого русского гения, чтобы любой из студентов – будущий физик, будущий химик, будущий филолог – с тем же основанием мог принять на свой счет ласково-благосклонное выражение его лица.
Да, отсюда, с Моховой, острова Восточно-Сибирском море были куда лучше видны, чем из Весьегонска. До них, казалось, рукой было подать!..
А еще через несколько месяцев мы встретились с Лизой – неожиданно, в библиотеке имени Ленина.
В конце двадцатых годов новое здание еще не было построено, и все многочисленные посетители, преимущественно студенты, теснились в старом зале.
Был тот час, когда в зале делается особенно уютно от зеленого, теплого света абажуров. Мы стояли с Андреем на “антресолях”, у перил, как раз там, где прибита дощечка с надписью “Стоять воспрещается” и где, несмотря на это, всегда толкутся влюбленные парочки, шепчущиеся о своем счастье, а также одиночки, мрачно пережевывающие бутерброды.
– Петр Арианович сидел за одним из этих столов, – сказал я, глядя вниз.
– Угу! – пробормотал Андрей. – В году, наверно, одиннадцатом или двенадцатом…
– Как странно, что мы теперь здесь, где он обдумывал свою гипотезу!
– Что же странного?
Стоявшая неподалеку девушка с любопытством поглядела на нас и придвинулась. Я принял небрежную позу, Андрей отвернулся.
Вдруг меня тронули за локоть и шепнули:
– Курс норд-ост, верно?
Это могла быть только Лиза! Кто же еще, кроме нее, знал курс к нашим островам?
Но девушка ничем не напоминала бывшую девчонку с косичками. Над головой не торчали смешные мышиные хвостики. Веснушки остались в самом ограниченном количестве, и то лишь на кончике носа. Волосы были острижены коротко, под мальчика, только надо лбом оставлена небольшая гривка, которой она ловко встряхивала по временам. Но ладошка на ощупь была такой же теплой и твердой.
– Я сразу поняла, что это вы, – затараторила она, держа нас за руки. – Ты так же щуришься, Леша, а Андрей глядит таким же букой.
Но тут с кислым лицом приблизилась библиотекарша и попросила “восторги по случаю встречи” перенести на лестницу.
– Я знала, что встретимся, знала! – повторяла она. – Ведь Петр Арианович велел нам, чтобы мы были вместе…
– Не забыла Петра Ариановича?
– Что ты! – удивилась она. – Ведь он научил меня читать и писать. Этого забыть нельзя!..