Артефакт
Шрифт:
Я надеялся, что Кегля в конце концов появится, ведь меня то и дело швыряло из реальности в реальность… Но вот вопрос: захочет ли Виталик вернуть мне медальон? Ему ведь здесь явно не понравилось…
Целый день я бродил по городу – по совершенно чужому мне городу, в совершенно чужой мне реальности, но такому же красивому, как мой… Это внушало определенный оптимизм. Красота всегда внушала мне оптимизм: если в этом, «другом» мире было место красоте, значит, и люди тут должны водиться – люди, а не монстры, я имею в виду… Да и вообще… Что я себе вообразил? Чем этот мир для меня плох? Если мне суждено застрять тут навеки, это вовсе не значит, что моя жизнь закончилась. Все недоразумения когда-нибудь уладятся,
Перекусить я зашел в интернет-кафе. Если бы кто-то еще оказался в ситуации, подобной моей, то глобальная сеть была, наверно, самым действенным способом заявить о себе.
Я заказал кофе и горячий бутерброд и для начала просто набрал в Яндексе: «Раздвоение реальности». Ссылок вывалилось много. Час я убил на просмотр самых обнадеживающих, но ничего, кроме фантастических или метафорических вариантов, не отыскал. Тогда я попробовал использовать синонимы, но, чем дальше я уходил от прямого смысла, тем пышнее разрасталось древо бесполезных ссылок. На всякий случай я разместил объявление сам – на русском, французском и английском: «Если кто-нибудь знает что-то конкретное о раздвоении реальности, прошу откликнуться». Звучало, конечно, нелепо, но меня это волновало в последнюю очередь.
Затем я набрал в поисковике «удвоение личности», в надежде, что эта формулировка не будет связана с таким трюизмом, как «раздвоение личности», и не утонет под лавиной левых ссылок. Выяснилось, что и такой термин существует, но описывает он вовсе не мой случай. Пытаясь обойти подводные камни, я набрал «Удвоение Я», и тут, несмотря на то что мне не удалось вырваться из темы единой реальности, я все же обнаружил кое-что интересное, а именно – «парадокс неудвоимости Я».
Это было чисто философское построение, и мне, как «практику», показалось любопытным, что думают по этому поводу теоретики. Суть парадокса было довольно трудно ухватить, он даже не выглядел парадоксом до тех пор, пока ты размышлял о нем как о само собой разумеющемся факте. А суть заключалась в следующем: копия твоего «я», если бы такое копирование было возможно, переставала быть тобой уже в момент копирования. То есть с одной стороны – вроде бы «ты», а с другой – уже не «ты». Такое вот противоречие. Ты уже не мог сказать про свою копию: «Это я». Если копию уничтожат – ты остаешься в живых. И наоборот: если уничтожали тебя, ничего утешительного в том, что где-то по свету бродит твоя точная копия, для тебя не было – уж скорее наоборот…
Из того, что у копии могла быть совершенно иная, независимая судьба, получалось, что при копировании «я» из нее как бы выскальзывало. Отсюда и делался вывод, что всякое «я» неудвоимо, а значит, уникально. То есть теоретически его можно было «пересадить» на другой «носитель», но никак не скопировать. Предполагалось, что этот парадокс возникает в связи с тем, что внутренне содержание «я» бесконечно, поскольку только бесконечный объем информации принципиально невозможно скопировать. Косвенно это предположение подтверждалось тем, что именно внутренняя неограниченность сознания и обусловливала свободу воли. Правда, у меня этот парадокс вызвал совершенно противоположные подозрения: если при копировании «я» менялась его судьба, и оно таким образом «выскальзывало», то не значило ли это, что сама судьба и являлась содержанием «я», а тогда ни о какой свободе воли не могло быть и речи, так вроде?..
В любом случае это были лишь философские размышления, далекие от объективной доказательности, и, вероятно, не стоило на них особо зацикливаться, однако я подумал, что, если бы люди восприняли всерьез то, что всякая личность уникальна, а значит, по существу – незаменима, они бы… Да нет… О чем это я… Кого это вообще когда-нибудь интересовало, кроме самих «незаменимых»? Проблема, видно, в том, что для каждого незаменимо только собственное «я», и ничего тут не попишешь…
Зато у меня появилась уверенность,
Вечером я вернулся в свою разоренную спецназовским штурмом квартиру и застал там Ирку, старательно отмывающую кровь с кафеля на кухне. Вероятно, это была кровь красавчика Галиса. Замок на входной двери штурма, естественно, не пережил, но Ирка сказала, что уже вызвала мастера. Я рассеянно кивнул, мучительно соображая, кого или чего еще мне стоит опасаться в этой реальности… Гельмана? Вряд ли… Он сам теперь в розыске. Надеюсь, ему хватит ума оставить меня в покое.
Ирка всплакнула, назвала меня негодяем, заявила, что я испортил ей жизнь (хотя, если разобраться, «этой» Ирке жизнь уж точно испортил не я), но потом бросилась ко мне на шею и разразилась горючими слезами. Все это окончилось тем, что она затащила меня в спальню и, пока не добилась своего, не отстала…
Мастер явился в самый неподходящий момент, но не могу сказать, что это меня сильно огорчило. Ирка накинула халат и отправилась на переговоры с мастером, а я включил телевизор и, лежа на кровати, рассеянно наблюдал, как обстоят дела с экономикой. Параллельно я размышлял о том, почему в этот раз мне так тяжело далась эта постельная «сцена» с Иркой…
Я обратил внимание, что новости по телевизору показывают не то чтобы скверные, но они были какими-то удручающе безжизненными, словно все, что происходило, имело какой-то подозрительный искусственный душок… Это вселило в меня смутные подозрения: похоже, разница между реальностями не увенчивалась моим интимном фиаско. Тут угадывалось нечто более обширное… Прежде всего, программу вели какие-то совершенно неприятные дикторы, у которых были патологически неискренние голоса – этого одного было достаточно, чтобы любая, даже вполне приличная новость обратилась во что-то непотребное… Впрочем, могло статься, что во всем виновато лишь мое унылое настроение, но мне было не уйти от мрачных мыслей. А самое главное… Самое главное – некуда было бежать от мыслей об Ольге. О той Ольге, моей Ольге, которой здесь никогда не было и быть не могло…
Видно, я все же зацепился за растяжку этой хитроумной мины, которую называют «любовь». Обычно я старался обходить подобные ловушки, но мне приходилось наблюдать, как в них попадали другие: чуть зазевался, и – бах! – нет человека… В том смысле, что это уже совсем не тот человек, которого ты знал. Не смертельно, конечно, но легкую контузию напоминает, со стороны по крайней мере… И даже неважно, порождает этот взрыв чувств взаимность или нет, но иногда его силы вполне хватает, чтобы напрочь снести человеку башку…
Господи, какой чушью я набил себе голову! Всякие нелепые циничные словечки… Делаю вид, что могу относиться к ней несерьезно… А слова должны быть другими: я люблю ее – вот какие должны быть слова, простые и честные. Только обращены они теперь в пустоту… И это невыносимо…
Глава восемнадцатая
Кегля явился утром как ни в чем не бывало. Бог мой, кто бы знал, как я рад был его видеть! Выглядел он, правда, не ахти: всклокоченный, небритый, круги под глазами.
– Теперь меня точно в вампиры зачислили, – сообщил он. – Я тебе говорил, что этим кончится…
Ирка застыла в дверях немым вопросом – историями про вампиров она интересовалась значительно больше моего.
– Дай нам поговорить, – попросил я.
Она недовольно фыркнула и прикрыла дверь, правда, не очень плотно.
– Где тебя носило, Кегля? – настороженно поинтересовался я, натягивая штаны (рановато все же Виталик нагрянул).
– Дома…
– Дома… И там тебя приняли за вампира?.. Хотя – ничего удивительного. Ты в зеркале себя видел? Глаза красные, щетиной зарос… Вот-вот клыки полезут…