Шрифт:
Пролог
Он мёрз.
В затерянной среди снегов избушке не горел ни один огонь; на месте камина темнела свежая каменная кладка. Он сидел, надвинув на уши шерстяную шапочку, и ждал восхода луны.
Маленькое окошко светлело толстой коркой изморози — его смёрзшимся дыханием.
Вой ветра в бесполезной каминной трубе. Далёкий вой волков.
Он был один посреди снежной пустыни, посреди белого леса, посреди вымерзшего мира; он был одинок, ему было холодно, он мечтал согреться.
Наконец
Паутина едва различимых чёрточек. Цветные ленты, тугие, как змеи; белые ветви мёртвых деревьев. Белая шерсть несуществующих зверей. Тяжёлые, полные снега колосья.
Он сощурил слезящиеся глаза. Звуки, отдалённые голоса, тени…
Лица. Смыкающаяся трава. Топор, падающий на пустую плаху; хохочущая толпа, струйка песка, бегущая по ступеням, золотой блеск…
Он подался вперёд.
Золотая пластинка с фигурной прорезью. Жёлтый металл, покрытый многими слоями могущества; подобно снежному кому, наворачивающему на себя один пласт снега за другим, подобно куску хлеба, одетому в масло, и в мёд, и в сыр…
Золотая пластинка, вырастающая до размеров колоссальной двери. Прорезь, обернувшаяся высоким проёмом; в проёме замерла человеческая фигура.
Сизый младенец в колыбели. Голый младенец с тремя пуповинами вместо одной.
Три лица. Одно постарше, другое помоложе и третье, смазанное, будто занесённое песком. Три женщины.
Три нити. Три корня. Три дороги.
Он подался вперёд.
Луна погасла, съеденная случайной тучей; танец теней на стекле оборвался. Натянув поглубже шерстяную шапочку, он откинулся на спинку кресла, в изнеможении закрыл глаза.
Пусть он не знает, где искать, — но сегодня ему впервые открылся предмет его поисков…
За мутными стёклами жил своей жизнью заснеженный лес, и металось между нагими стволами голое, замёрзшее эхо далёкого воя волков. А потом пришёл другой звук, негромкий и мирный, который был в то же время невозможным и пугающим.
В окошко стукнули. С той стороны.
Он вздрогнул. На белом непрозрачном стекле лежала тень.
Случайный путник? Среди ночи? Среди леса? Здесь?..
— Слышишь меня?
Голос не был ни простуженным, ни усталым, ни напуганным.
— Ты уверен, что оно того стоит? Что ЭТО тебе нужно?
Сквозь слой инея понемногу проступали черты лица. Оттуда, снаружи, глядел сухощавый старик с нехорошими, пристальными глазами.
— Ты уверен, что следует браться?..
— Надо мной нет твоей власти, Скиталец, — глухо сказал человек в шерстяной шапочке.
— Ты уверен?..
Страх им владел или другое чувство, но, нашарив в темноте палку, он с нешироким замахом опустил её на заиндевевшее стекло.
Со звоном разлетелись осколки. Кинулся в лицо ледяной ветер; за окном был лес и была ночь,
Тогда он стянул свою шапочку, обнажив крупный, совершенно голый череп. Тщательно вытер холодный пот со лба.
Ветер швырнул пригоршню снега в разбитое окно.
Он мёрз. Невыносимо. Нечеловечески.
Глава 1
Сырые стенки пахли гниющей ветошью, и факел тюремщика мерцал где-то совсем уж высоко, когда он — тюремщик, а не факел — изрёк с претензией на торжественность:
— Невинные, будьте спокойны, ибо Судья подтвердит вашу невинность! Виновные, пе… ре… тре-пещите, ибо Судья пе… про-зрит ваши души до глубины замыслов и покарает нещадно!
Слова были заученные, а голос такой сиплый и испитой, что даже здесь, на дне каменного мешка, мне померещился сивушный запах из недр вещающей глотки.
— Да свершится правосудие! — провозгласил тюремщик со значением. Постоял немного, любуясь нашими запрокинутыми лицами, а потом залязгал затворами, заскрипел лебёдкой — и захлопнул над Судной камерой железную крышку. Будто суповую кастрюлю накрыл.
— Светлое Небо, спаси, защити, — застонал в темноте воришка. — Ой, больше не буду, ни пальчиком, ни грошика не возьму, только помилуй, ой…
Прочие молчали.
Молчал одноглазый разбойник, пойманный в лесу много месяцев назад и дожидавшийся Судной ночи чуть не полгода. Молчал старик, такой благообразный с виду, что хоть сахаром посыпай, а обвинённый, между прочим, в изнасиловании и убийстве девчонки-работницы. И единственная в камере женщина молчала тоже — я не знал толком, за что её спустили в эту яму.
— Спаси, светлое Небо… Я больше не буду… — хныкал воришка.
Глаза понемногу привыкали к темноте. Старик стучал, как дятел, пытаясь добыть искру из своего огнива. Разбойник сопел. Густой воздух стоял в камере, будто смола в ведре — неподвижно, ни дуновения, ни сквознячка, я подумал, что скоро утоплюсь в этих ароматах, — сырость, гниющая ветошь, разбойник смердит, от дамочки несёт немытым телом пополам со сладкими духами, та ещё, наверное, штучка…
Запахи стекались и стелились на каменный пол. Ведя рукой по стене, я нашёл дальний угол и, не решаясь сесть, прислонился к волглой стене.
— Здесь свечи! — радостно сообщил старикашка. — Уголком прилеплены… Посмотрите, господин, а в том углу свечечек нету?
«Господин» — это, вероятно, ко мне.
— Гордые они, — сухо сообщила женщина. — С нами, чернью, не разговаривают… А вот как придёт Судья, как впарит им по самую макушку!
Воришка застонал громче. Кто-то — похоже, разбойник — взял на себя труд ткнуть его кулаком в рёбра. Стон моментально иссяк.
— Язычок придержала бы, — мягко порекомендовал разбойник женщине. — Тебе, думаешь, не впарит?