Белые флаги
Шрифт:
– Не желают ли уважаемый государственный обвинитель или уважаемые народные заседатели дополнить судебное разбирательство, а если желают, чем именно?
– спросил председатель, не поднимая головы.
– Нет!
– Нет!
– Нет!
– В таком случае позвольте считать судебное следствие законченным и предоставить слово государственному обвинителю. Прошу!
– обратился председатель к Девдариани.
Девдариани встал.
– Уважаемые товарищи! Уважаемый председатель суда! Уважаемые народные заседатели!
В незапамятные времена, когда человечество находилось в стадии каннибализма, убийство человеком человека имело в глазах людей оправдание. Но теперь мы больше не едим человечину, и подобное деяние мне представляется совершенно непростительным и не
– Прокурор обвел взглядом пустой зал, словно желая уловить реакцию присутствующих, но, встретив лишь удивленные глаза подсудимого, опустил голову и продолжал: - Было бы наивно надеяться, что электрический стул, виселица и пуля способны положить конец убийствам. Убийство - это такая категория насилия, против которой бессильна сама смерть! Что же касается случайного, неумышленного убийства, то оно так же неизбежно и вечно, как и естественная смерть. Поэтому мне кажется, что в отношении неумышленного, случайного убийцы общество должно ограничиваться порицанием, осуждением и другими аналогичными мерами нравственного воздействия, Но... увы! Не исключено, что человек научится выдавать умышленное убийство за убийство неумышленное! И этим не преминут воспользоваться, злоупотребить профессиональные убийцы! Это страшно!..
Я не берусь утверждать, что рассмотренный сегодня факт убийства беспрецедентен, но он довольно оригинален, ибо создает достаточно убедительную иллюзию неумышленного, случайного убийства. А между тем этот случай более опасен, чем признанное преступником умышленное убийство. Почему?
– спросите вы. Потому что при рассмотрении дела об умышленном убийстве коэффициент возможности вынесения несправедливого приговора почти сведен к нулю. Тогда как из ста приговоров по делам о неумышленных убийствах пятьдесят являются спорными, а такой приговор может оказаться для осужденного несправедливым, пагубным, роковым... Причем допущенная ошибка может оказаться роковой в одном случае для осужденного, а в другом - для общества...
Как следует поступать в таком случае?
На чем надо остановить выбор?
Кому должно быть отдано предпочтение - обществу или личности?
Взгляд на прошлое человечества не даст нам определенного ответа, ибо в истории это примерно сбалансировано. История знает немало примеров того, как в жертву интересам общества приносились великие личности, гениальные умы, выдающиеся таланты. И наоборот, известно много случаев, когда по прихоти или глупости одной личности, в угоду ее капризам и страстям гибли города и целые страны, народы и цивилизации... Трудно сделать выбор... Я лично ненавижу убийцу хотя бы потому, что он использует свое преимущество - он может убивать, а я не могу! Я ненавижу всякое кровавое насилие, я считаю величайшим преступлением насильственное лишение человека дарованной ему богом жизни, да и не только жизни вообще, - но хотя бы одного ее дня! И эта ненависть во мне настолько сильна, что я все же делаю один-единственный выбор: я, Како Девдариани, как гражданин и как государственный обвинитель, требую: признать подсудимого Саларидзе виновным в предъявленном обвинении и приговорить его к высшей мере наказания, предусмотренной сто четвертой статьей Уголовного кодекса Грузинской ССР, - к расстрелу.
Прокурор закончил свою речь. Он сел, заметно побледневший, и долго не мог зажечь папиросу - у
– Саларидзе!
– обратился к нему председатель.
Тот не откликнулся.
– Саларидзе!
– повторил председатель громче.
Саларидзе поднял голову.
– Подсудимый Саларидзе, вам предоставляется последнее слово!
Саларидзе с минуту смотрел на председателя отсутствующим взглядом, затем кивнул головой и встал.
– У меня нет последнего слова!
– Голос его звучал тихо.
– У меня есть лишь одна просьба. Пять месяцев тому назад в доме номер сто пятьдесят один по Вашлованской улице я оставил двух рыдавших над гробом людей - свою дочь Нателу и внучку Мэги. Я заклинаю вас, ребята, именем ваших матерей, заклинаю всем святым для вас на свете: если вам когда-нибудь суждено выйти отсюда, присмотрите за ними!.. Больше мне нечего сказать...
– Он сел и закрыл глаза...
Председатель протер глаза, проглотил подступивший к горлу соленый комок, встал и объявил:
– Суд удаляется для вынесения приговора!
– Подожди, Накашидзе!
– вскочил Гулоян.
– Подожди! Не будет никакого приговора!
– Он вдруг обернулся к Девдариани: - Ты что это натворил, Лимон?! Значит, нет на свете ни справедливости, ни сострадания?! Где твое сердце, Лимон? Где твоя человечность?! Где твое хваленое правдивое слово? Что ты наделал, Лимон?!
– Тигран, ведь это все спектакль, игра, представление!
– возразил смущенный Девдариани.
– Какой спектакль?! Какая игра?! Что же ты тогда называешь настоящим судом?! Ведь ты на наших глазах убил человека! Посмотри, посмотри на него!
– в крайнем волнении выкрикивал Гулоян.
– Кончай базар, Тигран! Хватит тебе!
– прикрикнул на него Девдариани.
– Нет! Не будет приговора!
– твердо заявил Тигран. Он подошел к Саларидзе, присел перед ним на корточки и взволнованно заговорил:
– Ты не бойся, дядя Исидор! Ничего с тобой не случится! Ты не обращай внимания на Лимона! Лимон - сумасшедший! Не сойдет же с ума и суд?! Не бойся! А нет, так я возьму на себя убийство твоего мерзавца зятя! Я буду отвечать! Мне-то все равно - что за одного, что за двух! Слышишь, дядя Исидор? Ты так и скажи на суде, что его убил я, Тигран Гулоян! уговаривал и успокаивал Исидора, а тот нежно гладил его по голове и тоже плакал. И вместе с ними плакали председатель суда Накашидзе, государственный обвинитель Девдариани и народный заседатель Гоголадзе...
– Встаньте! Проснитесь! Встаньте!
– услышал я сквозь сон чей-то голос.
– Накашидзе, вставай! Девдариани, Гулоян, Гоголадзе, вставайте! настойчиво повторил голос. Я понял, что это не сон, и быстро присел на нарах. Проснулись и остальные.
Посредине камеры в одном белье, словно видение, стоял Исидор.
– Проснулись?
– спросил он.
– В чем дело, дядя Исидор?
– спросил я в недоумении.
Исидор опустил голову и молчал минут пять, показавшихся мне пятью часами. Такого жуткого, потрясающего молчания я еще никогда в жизни не слышал. Меня объял ужас. Оцепеневшие, бледные стояли и остальные. Никто не осмеливался произнести слово. Наконец Исидор выпрямился и изменившимся до неузнаваемости, чистым, спокойным, проникновенным голосом начал:
– Испокон веку флаг был белым... Белый цвет - благороднейший из всех цветов на земле, и белый флаг - флаг благороднейшего цвета... Своей белизной, своей чистотой флаг олицетворял мир, любовь, братство и милосердие... На протяжении многих веков белые флаги ждут, требуют своего... Как белые снежные вершины, должны возвышаться над миром белые флаги... Огромный белый флаг - это символ всеобщего мира, любви и добра должен развеваться на вершине Джомолунгмы... Один огромный белый флаг!.. А теперь, - добавил Исидор после небольшой паузы, - ложитесь и спите, друзья мои!