Человек-компьютер
Шрифт:
Тут из окна над ними раздался хорошо знакомый ему голос, и вниз, на них с мальчиком, посмотрело столь же хорошо знакомое ему лицо. Грант закинул голову и увидел своего давно умершего отца. На него же, но со страхом смотрел и мальчик.
— Что ты там делаешь? — грубо крикнул отец.
— Я просто… Сейчас иду, — и мальчик повернулся к Гранту спиной.
Отец пристально посмотрел на Гранта и отошел от окна.
— До свиданья, — сказал мальчик, — мне надо идти.
— Хорошо, — сказал Грант, а потом вдруг заговорил с лихорадочной поспешностью и настойчиво: — Но помни, что я тебе сказал. Ты не должен бросать своих занятий
— Обещаю, — ответил мальчик. — Честное слово.
Уже растворяясь в темноте парадного, он обернулся и сказал:
— Спасибо за леденцы.
И исчез.
Грант постоял секунду, глядя ему вслед, а потом повернулся и пошел с этой улицы, из своего прошлого, во тьму будущего.
Он увидел над собой карие глаза доктора Майера. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, где он и что с ним происходит. Потом…
— Но ведь я не должен здесь быть! — воскликнул он, приподнимаясь и садясь на кушетке. — Это какой-то трюк!
— Но разве вы не побывали в прошлом?
— Д-да. Нет. Черт возьми, я не знаю! Как будто бы побывал. Но это ни к чему не привело — я такой же, как прежде.
— Вы уверены?
Грант растерянно повертел головой.
— А ваша память? — тихо сказал доктор Майер. — Загляните в свою память.
— Подождите, — выдохнул Грант. — Да, верно!
Странно. Будто смотришь на что-то сразу с двух точек. С одной — я только что встретил мальчика, выходившего из школы. С другой — воспоминание о том, как лет сорок назад меня остановил незнакомый человек… и угостил леденцами. Я отчетливо помню все. — Он задрожал. — Как жутко!
— Надеюсь, это доказывает, что никакого трюка не было?
— Может быть. Не знаю. Но ведь вполне могло быть и что-нибудь другое. Скажем, препарат меня одурманил, я говорил сам с собой, как говорят во сне, и зарыл где-то глубоко в себе ложное воспоминание. Все как на самом деле, но…
Внезапно Грант замолчал. Он облизал губы и снова почувствовал приторный до тошноты вкус леденцов.
— Я вас слушаю, — сказал психиатр.
— Не знаю… может быть, вы и правы. Но почему тогда я не изменился? Если не считать того воспоминания, я такой же, каким был всегда. Кое в чем, может, и изменился, но не настолько, чтобы это имело значение. Иначе бы меня здесь не было.
— У меня был когда-то больной, страдавший манией преследования, — сказал доктор. — Он считал себя непризнанным гением.
— Какое это имеет отношение ко мне?
Психиатр улыбнулся.
— Я сказал ему, что такого не бывает. Ни один человек не может сказать: «Я гений, которому не дают ходу». Гений может сказать: «Когда-то мне пытались не дать ходу» — но и только. Сама природа гениальности такова, что не дать ходу гению невозможно.
— И все-таки я не понимаю, при чем тут… — Грант запнулся.. — То есть, по-вашему, даже при таком поощрении… во мне просто не было того, что нужно? — Он встретил взгляд Майера и сник. — Да, теперь вспоминаю. Вспоминаю, как ожил, когда незнакомый человек сказал мне, чтобы я не бросал занятий живописью. И я обещал ему, что не брошу — обещал я, я сам. — Он судорожно схватил психиатра за рукав. — Но я должен, обязательно должен этого добиться! Вы можете отправить меня туда еще раз?
— Могу. Но… вы продолжаете
Грант как будто собирался что-то сказать, но только пожал плечами и растерянно покачал головой.
— Даже при второй попытке, — сказал врач, — мы бы не изменили Вселенной в нужной мере. Теперь понимаете? Мы совершаем те же ошибки, избираем тот же, по-нашему ложный, курс. Но только это вовсе не ошибки, и курс не был ложен. И то и другое — единственное, что нам было под силу.
Грант резко поднял голову:
— Но в таком случае мы просто марионетки! Получается, что у нас нет свободы выбора. А не вы ли мне говорили, что у нас есть возможность изменять нашу жизнь?
— Да, такая возможность у нас есть — в пределах, которые устанавливает для каждого из нас наша собственная натура, и в пределах, которые мы устанавливаем для самих себя. Если нам удается выйти за эти пределы, значит, мы уже за них вышли.
— Д-да… кажется, я понимаю.
Грант с трудом, покачиваясь, поднялся на ноги.
— Как вы себя чувствуете? — спросил врач.
— Скучно. Скучно и грустно, — но на губах Гранта уже появилась улыбка. — Удивительно, но… у меня нет того горького чувства, которое было раньше. Сейчас я чувствую… как бы это сказать? Будто с моих плеч сняли тяжелую ношу. И вот что любопытно: когда я к вам пришел, я только предполагал, что не сдержал данного когда-то себе слова, а сейчас знаю это наверняка — я дал себе обещание, но выполнить его не смог. Дал в действительности, на самом деле. Казалось бы, это должно было меня огорчить, однако я почему-то чувствую себя лучше.
Доктор Майер положил руку ему на плечо:
— Просто вы освободились от чувства вины перед самим собой. Вы думали, что дали себе обещание и не смогли его выполнить, отсюда — чувство вины. Ну, а теперь знаете, что выполнить это обещание было невозможно.
Неожиданно Грант расхохотался:
— Вы это предвидели! Вот почему вы не тревожились по поводу гонорара. Вы знали, что я все равно к вам вернусь.
В глазах у доктора сверкнул веселый огонек:
— Да, предвидел. Я говорил вам, что это лечение новое… но вы не были первым.
— С другими было то же самое?
Майер негромко рассмеялся.
— До вас был всего лишь один больной, и с ним произошло то же самое. Он мечтал в детстве стать знаменитым пианистом… а стал психиатром.
Дэже Кемень
Несчастный случай с профессором Баллой
— Расскажи толком, Габор, что, собственно говоря, произошло? — Сакач закурил сигарету.
Шомоди огляделся. На столе валялись книги, в углу тахты лежала стопка выглаженных рубашек, дверца шкафа была приоткрыта — уже много лет замок ее испорчен.
— Нет ли у тебя чего-нибудь выпить? — спросил он.
Сакач вынул из ящика стола бутылку джина и наполнил стаканы.
— Шеф совсем меня с ума сведет!
— Ты с ним поругался? — Со стаканом в руке Сакач удобно откинулся на тахте и подмигнул другу.
— С Баллой? — запротестовал Шомоди. — Ну, нет! Бедняга Краммер был человеком нервным, с ним трудно было ладить. Зато шеф — воплощение спокойствия. Хотя, знаешь, именно в этом все дело: с тех пор как их машина перевернулась на шоссе в Гетеборге, нервы у него очень сдали. Однако он держит себя в руках, он всегда отличался сильной волей. Но… поэтому я к тебе и пришел.