Четверги с прокурором
Шрифт:
– Фрау Шлессерер знала, кто вы… то есть что вы – любовница ее мужа?
– Вполне возможно, – ответила Демпеляйн, – она сказала, что не понимает, в чем нам с ней объясняться, но пригласила меня сесть и даже предложила яблочной водки. И себе налила, а когда она отошла поставить пеларгонию на столик, я всыпала средство ей в рюмку. Средство это мне дал Шлессерер. Она выпила, но не умерла. Только сказала: «Что-то я не пойму, на вкус – как дерьмо…» Наверное, это и были ее последние слова, потому что она тут же побежала в ванную и там… Там ее вырвало, раз, потом другой, третий… Ну, я взяла пояс от манто, набросила ей на шею и стала затягивать. Никогда бы не подумала, что все будет так легко.
– А дальше? –
– А дальше она умерла. А я ушла. Пеларгонию я так и оставила стоять на столике.
– А почему вы так поступили?
– Как почему? Это же был мой ей подарок. И не важно, жива она или мертва. Подарок есть подарок.
– Да нет, я спрашиваю, почему вы ее убили?
– Ах, это… Потому что герр Шлессерер велел мне это сделать.
– Вы что же, все готовы были выполнить, что он вам скажет?
Посмотрев на пальцы, Эрна Демпеляйн, помедлив, ответила:
– Да.
После этого Демпеляйн было велено увести, ушел и ее адвокат, а я имел краткую беседу со следственным судьей.
– Ну и что вы об этом думаете? – поинтересовался у него я.
– Разве я решаю? – ответил он. – Как вы понимаете, я имею в виду все-таки…
– Все-таки что?
– Все-таки следует отделять мораль от справедливости.
Ну, мои уважаемые дамы и господа, приятная обязанность напоминает о себе, а наша сегодняшняя задача воистину огромна. Скрипичный квартет Равеля… Хорошо, что все мы хорошо знаем друг друга и что нас никто не слушает. В особенности сам маэстро Равель.
На этом заканчивается шестой из четвергов земельного прокурора д-ра Ф.
Откуда ему известно, спрашиваю я кошку, что маэстро Равель ничего оттуда не услышит? Откуда-откуда! Из запредельного мира!
Седьмой четверг земельного прокурора д-ра Ф., когда он завершает свой рассказ о «Деле с пеларгонией»
– Шлессерер все отрицал. Он не передавал Демпеляйн никакого яда – который в конце концов и не подействовал – и не понуждал ее к убийству своей жены. И в пользу Шлессерера говорило одно весьма важное обстоятельство: на момент убийства связь Шлессерера и Демпеляйн перестала существовать, так что фрау Демпеляйн не могла считаться его любовницей. Весной того года, то есть примерно за два месяца до убийства, Шлессерер обзавелся новой симпатией, а именно особой на пару десятков лет моложе Демпеляйн, которую звали Нора Грефе. Нора была молодой, подающей надежды студенткой, будущим модельером. И я имел возможность убедиться на процессе, где она выступала свидетельницей: Демпеляйн не шла ни в какое сравнение с Норой Грефе; честно говоря, я подивился везению Шлессерера – и как эта длинноногая красавица могла засмотреться на такого слизняка! Но как учит нас Карл Офф: «Любовь – вещь непостижимая…»
Грефе заявила, что за два месяца их связи ей приходилось бывать в охотничьем домике Шлессерера, и в неделю, когда произошло убийство, он также приглашал ее поехать туда с ним.
– Он настаивал, чтобы вы поехали? – стал допытываться председательствующий. – Именно настаивал?
– Да, он именно настаивал на этом…
Но Грефе так и не смогла поехать из-за того, что подготовка к очередному показу моделей сезона подходила к концу, а две ее работы выбрали для показа. И вообще она не верила, что Шлессерер виновен в убийстве. И ей, Норе Грефе, фрау Шлессерер нисколько не мешала. Между ней, Норой Грефе, и Шлессерер отношения были изначально ясными. Говоря это, она бросила пугливый взгляд на обвиняемого и произнесла следующее:
– Не хочу его обижать, он мне на самом деле нравился, но он никогда не был мужчиной моей мечты.
Таким образом, у Шлессерера не было нужды избавляться от своей супруги в угоду Норе Грефе. Тем более в угоду Демпеляйн, которой он дал отставку. Кстати, об отставке: как и особа по фамилии Назаре, Демпеляйн перешла под покровительство Штегвайбеля. Не странное ли дело? Кто знает… Со стороны Шлессерера имели место довольно существенные акты щедрости как в отношении Демпеляйн, так и Штегвайбеля, да и без них в лице Штегвайбеля Демпеляйн получила то самое плечо, на котором можно было всласть выплакаться, горюя о разбитой любви, о своей участи и т. д., рассчитывая на сострадание, а, как известно, от сострадания до постели путь недолгий.
Все вышеперечисленное говорило как раз не в пользу виновности Шлессерера, причем обвинение изначально дистанцировалось от версии прямого его участия в преступлении: первое – по причине алиби, охарактеризованного защитой как «искусно и вероломно спланированное», и, второе, согласно признанию Демпеляйн, показавшемуся правдоподобным.
Однако в той же степени весомые – и даже куда более весомые, по мнению обвинения, – факты говорили против Шлессерера. Вспомнить хотя бы в принципе снимающие с него вину показания Норы Грефе: мол, он и ее силком тащил в охотничий домик, что говорит еще и о том, что ему непременно нужен был свидетель или свидетельница, дабы алиби его оставалось безупречным. Далее, поведение самого Шлессерера после совершенного преступления, когда он вздумал инсценировать убийство с целью ограбления. И в конце концов', самое важное – признание Демпеляйн, с самого начала твердившей о том, что, дескать, именно Шлессерер заставил ее совершить преступление.
Само собой, защитник Шлессерера – а последний нанял себе «звезду» адвокатуры, если можно так выразиться, и, прошу вас, не заставляйте меня сейчас распространяться об этой категории юристов с точки зрения трезвой объективности и юридической проницательности, – так вот, защитник Шлессерера сосредоточился на Демпеляйн – мол, почему да отчего она так поступила, мол, ведь со Шлессерером вроде все было кончено? Может, оттого, что Шлессерер так и не собрался взять ее в жены? И в том же духе…
Демпеляйн, опустив голову, ответила на его заковыристые вопросы так:
– Он мне приказал. Не знаю, почему приказал, но подумала: раз приказал, то сам знает почему… Я ведь все еще люблю его.
"A что до его нового романа – ну, с этой Норой Грефе, – о нем она и представления не имела, с той же невозмутимостью заявила Демпеляйн.
Поведение Демпеляйн на процессе, ее показания – все это подтвердило изложенное и психологом, то есть речь шла о безоговорочном, слепом повиновении Шлессереру.
Все возражения Шлессерера относительно его попытки инсценировать убийство с целью ограбления были враз отметены. Шлессерер в конце концов, после недолгих колебаний и после показаний Штегвайбеля, уступил, но сразу же сказал, что, дескать, загодя знал, что именно его обвинят в убийстве, что и заставило его пойти на описанные ухищрения. Ему не поверили.
И вот аморальный тип, жирный и мерзкий Шлессерер на одном конце скамьи подсудимых, и серенькая, согбенная, несчастная Демпеляйн на другом. И довлеющий над залом призрак обманутой и коварно убитой супруги, жертвы вероломного заговора. Естественно, произошло то, что должно было произойти: по обвинению в совершении умышленного преступления через введенное в заблуждение третье лицо Шлессерер был приговорен к пожизненному заключению. Демпеляйн, к которой суд счел возможным применить смягчающие обстоятельства, получила пятнадцать лет тюрьмы. Федеральная судебная палата одобрила приговор, мне же после всего этого было мерзостно на душе.