Чижик – пыжик
Шрифт:
Иришкин иногда забывает, что мы еще не расписались, и жизнь моя становится интересной. До пиздюлей дело не доходит, она четко усвоила, где граница. Шляется по краю, но не переходит. И постоянно напоминает, что беременна. Я втолковал, что это не помеха для воспитательной работы.
— Ты меня любишь? — пристала она после очередного примирения.
— Да.
— А почему презираешь?
— Поэтому и презираю. За то, что ты женщина, а не человек.
Следует тычок в мой бок и дальше я слышу натужный скрип трех ровных извилин, заменяющих бабам нормальные: одна делит на два полушария то, что у мужчин называется мозгами, вторая — пизду, третья — жопу. Ира, прочувствовав услышанное, пытается понять. По бабьей логике нельзя презирать того, кого любишь, а нормальная логика ей недоступна. Нельзя ебать уважаемого человека — какой он после этого
— Папа, когда узнал, что я с тобой, начал… выпивать, — пожаловалась она утром после дежурного пистона. У нее появилась привычка именно в это время обсуждать те вопросы, когда надо меня на что-то уговорить. — С работы уволили, а тут…
— Ревнует.
— Нет, ты что?! — испуганно вскрикивает она. — Как ты мог подумать?!
— Это ты подумала. А я имел в виду обычную платонику. Такое со многими отцами случается. Дочка — единственное существо женского пола, которое любит его таким, какой он есть. Если любит.
— Я его люблю! — восторженно заявляет она. — Он у меня… — и замолкает, не решаясь при мне хвалить другого мужчину. Неплатоническая ревность проявляется по разному. — Он хочет познакомиться с тобой.
— Познакомимся. Вернемся из Ялты…
— Нет, — перебивает она, — надо сейчас. Послезавтра день рождения у этой… давай завтра? Или лучше сегодня.
— Может возникнуть ситуация, что тебе придется выбирать, — предупреждаю я.
— Не возникнет, ты ему понравишься, — заявляет она, но не очень себе верит.
— Мужчинам и женщинам нравится разное, — напоминаю я банальную истину. Кто любит пиво, кто любит квас, ебаться в жопу обожает пидорас.
Она морщит лобик и мне кажется, что слышу, как скрипит верхняя прямая извилина.
— Понравишься, — упрямо повторяет Иришкин и прижимается ко мне, давая понять, что выбор сделала.
Вечером я в третий раз посетил Ирин дом. Хотел и ее дверь открыть своим ключом (давно заготовил на всякий случай), но решил, что не поймут юмора, позвонил. Открыла Ира. На ней было длинное вечернее темно-бардовое платье без рукавов. Я как-то сказал ей, что не люблю женщин широкозадых в плечах. Накладные плечи для женщин придумали модельеры-пидоры (нормальный мужик такой хуйней не будет заниматься), которые хотят всех видеть мужеподобными. Для них самая красивая баба — это мужик. И духи поменяла, но выбрала из «горьких», помня мои вкусы. Я оценил и то, и другое, поцеловав Иру в щеку. Она, стараясь не показать радости, приняла от меня охапку бордовых, под цвет платья, роз и поправила на мне галстук и пригладила пиджак на груди — дотронулась, подзарядилась моей энергией, чтобы справиться с мандражом. В ее жизни так мало приключений, что по малейшему поводу раскручивается на полную катушку. Пусть пожует отрицательные эмоции, потом, в постели, больше мне отдаст. Плохая для баб энергия хороша для мужчин и наоборот. Во время ебли мы обмениваемся отрицательными энергиями. И сейчас я просто так отстегнул ей чуток моей отрицательной, которой, уверен, нагружусь скоро от ее предка.
Мебель в их квартире ничем не отличалась от той, что я видел у Яценко. Такое впечатление, словно я ошибся этажом. Поджидали меня в гостинной. Ирин отец был все еще статен, правда, грива заиндевела. Лицо твердое, но какое-то слишком мужественное. Одет со вкусом, не классически, с оправданными отступлениями. Автор отступлений, как догадываюсь, — особа лет двадцати пяти из породы, как я называю, сосулек: грациозные, красивые, сверкающие на солнце, но холодные. Сексуальности ни на грамм. Что ебать такую, что хуй дрочить — никакой разницы. К таким тянутся пожилые мужики, уверенные, что рядом с ней заведутся, а если сплохуют — тоже не беда, потому что она не обидится, ебля ей — наказание. Сосульке нужна крыша повыше и похолоднее, чтобы висеть без дела и нарастать, слушая восхищенные возгласы прохожих. Крышу они стараются не замечать: прилипло к жопе что-то большое — потерплю, так и быть. Ирин отец, видимо, исчерпал лимит терпения Сосульки, не послала его на хуй только потому, что не подобрала более достойную крышу. Да, не позавидуешь ему, обе бабы бросают.
Сосулька посмотрела на меня двумя бледно-голубыми льдинками, спокойно, с полной
Я отбил удар и добавил от себя по канистре. Заебал не пробегал? Около меня потерся и тебя ебать поперся! Долбануло ее так сильно, что у Сосульки дернулась голова, а глаза зажмурились и четче обозначились морщинки у уголков. Сразу стало видно, что ей уже за тридцать. Хорошо сохранилась, потому что всю жизнь не поднимала ничего тяжелее хуя. Иришкин прочувствовала нашу дуэль, и если при ударе мачехи напряглась и как бы пропустила сквозь себя отлетевшие от меня осколки, то во время моей подачи, получив с десятую часть отправленного, вздрогнула и заулыбалась. Большому хую и рот рад. Она инстинктивно придвинулась ко мне и оказалась как бы за мной, чтобы не попасть под очередную подачу. Следующей не будет, поединок прекращен ввиду явного преимущества одной из сторон. А вот то, что Ира спряталась за меня, — хороший признак. Замужем — это замужем, не впереди и даже не рядом.
Сосулька оклемалась, открыла глаза. В ее взгляде было столько радостного удивления, что казалось, сейчас растает за несколько секунд. Я часто грелся под такими взглядами, принимаю их как должное. С такой покобелиться — святая обязанность. Зять тещу не отъебет — в рай не попадет. Иришкин наежилась, вот-вот бросится на мачеху. Одного мужчину приходилось делить, теперь на второго покушаются.
Понял ли ее папаша безмолвный диалог нашей троицы, который длился всего несколько секунд? Думаю, что нет. Но пялился на меня не просто как на будущего зятя. Такое впечатление, что сейчас наклонит голову и боднет. Рога у него, наверное, ветвистые. Никто не заставлял старого дурака жениться на молодой, красивой и продажной. Ира представила нас. Как зовут ее папаню я помнил. Мачеха назвалась сама:
— Эльвира.
— …Арнольдовна, — добавила Ира, увеличивая дистанцию между мной и мачехой. Она сунула мне в руки высокую хрустальную вазу и позвала за собой: — Поможешь мне.
На кухне, чистой и холодной, как хозяйка, Иришкин подрезала стебли роз, чтобы были одной длины, и катила бочку на меня:
— Что ты уставился на нее?! Эта мерзавка только и умеет, что хвостом вертеть!
Я обнял ее сзади и поцеловал в шею. Наговорит гадостей на мачеху, а мне еще ебать ее. Ну, как в самый неподходящий момент вспомню какую-нибудь мерзость?! Не люблю кайф обламывать самому себе. Ира вместо шеи предложила свои губы, и когда почувствовала, что хуй встал, успокоилась и отпрянула. Мы зашли в ее комнату, где была поставлена на середину стола ваза с цветами и подправлена помада на губах. Пока она занималась этим, я внимательно оглядел комнату. Убрано, однако складывается впечатление легкого бардака. На стене над кроватью, очень уютной на вид, висела большая фотография. Сначала я подумал, что это Ира. Нет, такие прически были в моде лет пятнадцать назад. Странно, в моей памяти это лицо сохранилось другим. Я подошел — и фотография как бы наклонилась ко мне. Вырез платья отвис, открывая полушария больших сисек, пепельные пряди, загнутые на концах вовнутрь, двумя крыльями затенили лицо с сочными губами, которые произнесли:
— Моя мама. — Иришкин двумя руками обхватила мою руку и прижалась к ней грудью. — Она мне часто говорила, что кому-то кислицы снятся.
— И мне.
— Обе мамы правы? — игриво спросила она, неправильно поняв меня.
— И мне твояговорила, — произнес я. — И очень хотела поженить нас. Не получилось у нее с моим отцом, может, у детей получится.
— С твоим отцом?! — выхватила из всего услышанного Ира и отпрянула от меня, будто узнала, что мы брат и сестра.
— Они были любовниками. И погибли вместе в автокатастрофе.
— Моя мама любила папу! — с отчаянием заявила Ира. — Да, она погибла в автокатастрофе, она любила водить…
— Она не умела, точно так же боялась, как ты. За рулем был мой старик. Они спешили, чтобы успеть домой до возвращения из командировки твоего отца.
— Ты врешь! — истерично крикнула она. — Ты специально придумал! Из-за папы, чтобы очернить его!
Она обвиняла и не верила самой себе, с каждым словом все больше понимала, что я прав, но не хотела соглашаться с этим. Я разрушал какую-то ее детскую легенду, а это очень больно. Что ж, подождем. У баб эмоции быстро меняются на противоположные, а следом и выводы, планы, принципы…