Цветные миры
Шрифт:
Аделберт сам недоумевал, зачем он приехал. Что его привело сюда? Нечто очень, очень важное, но что именно, он никак не мог вспомнить. Ах, да! Ему надо повидать отца. Он разглядел его в толпе и громко окликнул. Дуглас, располневший и поседевший, был в превосходно сшитом терракотового цвета костюме, с темно-малиновым галстуком поверх ослепительно белой рубашки. На руках он держал грудного младенца — ребенка дочери. Тут же находилась и сама красавица дочь в элегантном парижском туалете вместе со своим представительным мужем.
Услышав свое имя, Дуглас Мансарт поднял голову и увидел темнокожего молодого человека с длинными, нечесаными волосами,
Шесть месяцев Аделберт провел в санатории на севере штата Нью-Йорк. Мануэл Мансарт и Джин навещали его, пока гостили у его дяди Ревелса в Нью-Йорке. Они беседовали о жизни, о войне, о будущем Аделберта. Тот принял твердое решение ни за что не оставаться в Соединенных Штатах — они ему ненавистны.
Мануэл возражал:
— Я понимаю твои чувства, внучек. Бременами я испытывал то же, что и ты. Но ты не прав. Наша родина поступала с нами жестоко — была зла и бессердечна. Однако в ней все еще теплится огонек правды. Она еще проявит к нам справедливость и великодушие и будет строить жизнь по велению божьему.
Лицо Аделберта выражало непреклонность, и в разговор вмешалась Джин.
— Я советую ему поехать во Францию, — сказала она. — Провести год, а то и несколько лет во Франции. Залечивай там душу, Аделберт, пока Франция залечивает свои раны. Для тебя это будет прекрасный жизненный опыт.
По просьбе Мануэла Дуглас дал деньги, и в 1953 году Аделберт уехал в Париж.
Была весна. Аделберт потихоньку покинул большой зал Сорбонны и стал прогуливаться по двору. В зале профессор с ученым видом все еще бубнил что-то насчет новых аспектов международного права. Создание ООН как будто бы изменило основу этого права или же должно было изменить ее, но по существу все осталось без перемен, по крайней мере на сегодня. Первым шагом к реальному изменению должен стать новый Атлантический пакт, в особенности если за ним, как можно ожидать, последуют Средиземноморский и Тихоокеанский пакты.
— Фактически, если ведущая роль Европы или господство… — Он внезапно умолк, даже не досказав слов: «белой расы», как требовала логика его речи, вовремя сообразив, что перед ним сидят в основном цветные. «Странно, как много после войны набилось в университеты азиатов и африканцев», — подумал профессор. Ну, это дань цивилизации и белым народам…» В этот момент Аделберт и вышел. То, что говорил профессор, казалось ему невероятной чепухой. В сущности, так называемое образование, как оно здесь преподносилось, представлялось ему все более и более никчемным.
Аделберт был невысокого роста, худощав, с лицом темно-каштанового оттенка и длинными вьющимися волосами. У него были правильные, немного резкие черты лица и черные горящие глаза. Одет он был хорошо, но несколько небрежно, и одной руки у него не было. Он имел вид человека, привыкшего сорить деньгами, что заставило официантов засуетиться, когда он ленивой походкой прошел к столику в углу кафе.
— Экий вздор! — воскликнул присоединившийся к нему приятель, молодой англичанин. — Куда, собственно, клонит этот старый хрыч? Все та же древняя чушь: «Цивилизация — это Европа»!
— «Британия —
— Медленно, но верно. Она должна умереть сама собой, или ее придется добить.
Аделберт бросил на приятеля усталый взгляд.
— Не слишком ли много мы уже убивали?
— Идей — нет. Впереди еще целое побоище!
— Сомневаюсь. Идеи незачем убивать. С них хватит и медленной голодной смерти от забвения.
— Но скоро ли мы этого дождемся, если в наших школах сидят такие явные анахронизмы, как наш ученый ихтиозавр?
— Вот это-то меня и беспокоит, — сказал Аделберт. — Я задаю себе вопрос, сколько еще нужно мне этого «образования» и смогу ли я им когда-нибудь воспользоваться. Знаешь, отец мой помешан на «высшем образовании». Чтобы не спорить с ним, я поступил в колледж моего деда в Джорджии. Сделал это я для того, чтобы не попасть в северный колледж — по причине, которую ты едва ли поймешь.
— Думаю, что пойму, — спокойно сказал англичанин и умолк. Ему давно ужо хотелось узнать историю этого несколько высокомерного и скрытного цветного юноши, который редко говорил о себе. Сейчас англичанин горел нетерпением услышать побольше.
Аделберт молча закурил сигарету, разглядывая двух проходивших мимо девушек, которые ответили ему приветливым взглядом. Затем снова заговорил:
— Ну, ты, конечно, знаешь о нашем знаменитом «цветном барьере». Мысль о нем всегда висит надо мной как дамоклов меч. Когда я был еще ребенком, мой ловкач отец сумел поместить меня в пригородную школу для детей состоятельных белых родителей. Большинство школьников до этого не сталкивалось совсем или мало сталкивалось с расовой дискриминацией, и я почти не задумывался над тем, что я негр. Мы вместе играли и учились, бывали друг у друга дома. Словом, в школе мы все были близкими товарищами. А вот за стенами школы случались конфликты. Однажды мы даже серьезно подрались с другой школой из-за того, что во время футбольного матча они не пустили меня в душ. Тогда мы чуть не разгромили всю их душевую. Были у нас неприятности и с девочками; но в ту пору они меня не интересовали. Ну а позже я настоял, чтобы меня перевели в такую среднюю школу, которая вопреки закону была предназначена исключительно для негров. Тут я чувствовал себя спокойнее и решил, что если нужно будет поступать в колледж, то я пойду в южный, где проводится полная расовая сегрегация. Мой дед как раз возглавляет такой колледж, и я отправился к нему. Я полюбил тамошних людей, мне нравились занятия в колледже. Но я понял, что у себя на родине всегда буду только бесправным отщепенцем, чужаком, «черномазым». Мне безумно хотелось избавиться от «цветного барьера». И я перешагнул через него. Каким образом? Очень просто. Меня забрали на эту гнусную корейскую войну. Там у меня отняли руку и душу. И там я досыта нагляделся на мир… Боже мои! До чего же он мерзок, этот мир! И куда только мы идем? Ты знаешь?
Англичанин не спеша раскуривал трубку.
— Нет, не знаю пока и брожу вслепую. Иногда, правда, кажется, будто впереди во мраке чуть брезжит свет. Центр мира по всем признакам перемещается на Восток. И нам надо двигаться вместе с ним, пусть хотя бы мысленно, если не физически. Но беда в том… — Он замолк.
— Беда в том, — продолжил за него Аделберт, — что животное, именуемое человеком, и на Востоке не очень-то привлекательно.
Англичанин беспокойно задвигался на стуле.
— Разумеется, когда-нибудь со временем… — начал он.