Дамиано Де Лука
Шрифт:
Будь он проклят за то, что разрушил мои стены.
— Я не могу.
— Можешь, но не хочешь.
— Я не знаю, почему ты настаиваешь на этом!
— За последние три дня ты заступилась за меня перед агентом правоохранительных органов, а затем в комнате, полной боссов мафии. — Он наклонился вперед, и я почувствовала его дыхание на своем ухе, когда он заговорил в него. Оно струилось по моей коже. — Ты заботливая, смелая и крутая. И к концу этой поездки ты будешь моей.
Я быстро отодвинулась, когда он отступил, удивленная тем, как я отпрянула от его прикосновений. Я была в нескольких секундах
— Телефон. — Я протянула ладонь. — Мой телефон, пожалуйста.
Он что-то набрал в моем телефоне, и я стала ломать голову, что бы такого найти в нем, но ничего не нашла.
— Тебе действительно стоит защитить телефон паролем. Ты же Витали, ради всего святого.
— Я школьный учитель, а не Витали.
— Пока твоя фамилия Витали, ты Витали.
— Я не собираюсь с тобой разговаривать. Верни мне мой телефон.
— Готово. — Он вернул телефон в мою ладонь. Наши пальцы соприкоснулись, и он позволил своей руке задержаться, пока я не отдернула свою. На его губах заиграла ухмылка, и он отсалютовал мне двумя пальцами. — Увидимся вечером, принцесса.
Я открыла рот, чтобы сказать ему, что этого не будет, но он уже ушел, а я не хотела повышать голос и привлекать к нам внимание. Вместо этого я села на отведенное мне место за главным столом в бальном зале.
Дамиан занял место напротив меня, Люси устроилась справа от меня, а Бастиано Романо — слева. То, как Дамиан смотрел на меня, заставило меня незаметно переводить взгляд со стола на стол, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь еще. Они были обученными членами мафии высшего уровня. Конечно, большинство из них заметили.
Что-то изменилось в Дамиане. Этот взгляд в его глазах. То, как они следили за каждым моим движением. Он снова хотел меня.
Но я покинула этот мир, и он не мог получить меня.
ГЛАВА 20
Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить.
Федор Достоевский
РЕНАТА ВИТАЛИ
Люси перевела взгляд с меня на Дамиана, ее улыбка была совсем не лукавой. Я проигнорировала ее и сосредоточилась на своей тарелке с ужином. Когда я снова взглянула на Дамиана, он, наконец, перестал смотреть на меня. Только вот разговаривал он с дочерью одного из лидеров Романо, что, пожалуй, было еще хуже, чем смотреть на меня.
Я пожалела, что он не занял место дальше за столом, и тогда мне удалось бы избежать мучительного желания, чтобы Дамиан перестал смотреть на меня и на любую другую женщину. Весь ужин я сосредоточилась на том, чтобы не смотреть на Дамиана, и он знал об этом, потому что его нога задевала мою ногу под столом каждый раз, когда я думала, что была неуловима в своем периферийном взгляде.
Я была благодарна, когда на импровизированной сцене начали собираться выступающие. Свет приглушили, и на трибуну поднялся первый оратор. Он рассказал историю о смерти своей
Раскаяние пронзило мое сердце. Когда я отдалилась от семьи, я отдалилась и от Маман. Я не видела Винса восемь лет, и не проходило и секунды, чтобы я не скучала по нему. Слушать о том, каким замечательным человеком был Винсент, было больно. Я упустила восемь лет воспоминаний, и это было мое решение. Одно из многих плохих решений, которые я приняла за всю свою жизнь.
Я сглотнула эмоции и отодвинула стул. Дамиан вскинул бровь, но я проигнорировала его, пробираясь к сцене. Очередь из мужчин и женщин позволила мне пройти к авансцене, благодаря моей фамилии. Я была благодарна, потому что мне нужно было выступить, а я не могла заставить себя.
Поминальный банкет был праздником жизни усопшего. Микрофон оставался открытым, и каждый мог поделиться хорошими воспоминаниями о Винсенте. Я не могла говорить о воспоминаниях, связанных с отношениями моей мамы с Винсентом, но я бы рассказала все, что могла.
Мои глаза дико моргали, приспосабливаясь к свету прожекторов. Я прочистила горло и позволила себе несколько минут уязвимости при имени Винса.
— Мне было восемь лет, когда я познакомилась с Винсентом Романо. Мой английский был в лучшем случае ужасен, я еще не избавилась от итальянского акцента, а спряжения надрали мне задницу. Я пришла домой с двойкой на экзамене по английскому языку и очень боялась рассказать об этом родителям. — Боже, тогда я думала, что мои проблемы — это конец света. — Я спряталась в библиотеке, мои пухлые щеки покрылись пятнами, слезы текли по лицу, я была просто огромным, рыдающим беспорядком. Винс зашел в библиотеку и просмотрел ассортимент. Я думала, что я такая хитрая, тихо спряталась в своем углу. Прижалась спиной к стене. Колени подтянуты к груди. Конечно, он заметил меня, как только вошел, но только когда у него в руках оказался экземпляр "Великого Гэтсби" Ф. Скотта Фицджеральда, он подошел ко мне.
— Почему ты плачешь? — спросил он. Я показала ему свой тест, и он все равно спросил: — Ну и что? Многие люди постоянно проваливаются.
Я уставилась на него и с видом восьмилетнего ребенка сказала:
— Только не я! Я — Витали. Я сильная!
Я тихонько рассмеялась.
— Очевидно, ничего не изменилось.
Когда смех в комнате утих, я продолжила:
— Винс смеялся. Это не было издевательством. Это было терпение. А потом он спросил: — Сильная? — Когда я кивнула, он взял в руки книгу Гэтсби и сказал: — Ты знаешь, что это такое?
Я пожала плечами, моя рука все еще сжимала этот проклятый тест.
— Книга?
Я подавила внезапный прилив грусти, охвативший мое горло.
Винс покачал головой.
— Не просто книга. Лучшая книга. Ты знаешь, кто ее написал? Когда я ответила "нет", он улыбнулся и сказал:
— Ф. Скотт Фицджеральд. Один из величайших писателей всех времен. Хочешь знать, кто он еще?
Я снова покачала головой. Винс протянул руку, коснулся огромной красной буквы "F" (прим. Провал) на моем тесте и сказал: