Дмитрий Лихачев
Шрифт:
Ряд маленьких, битком набитых комнат, книги в шкафах и нависающие со шкафов. Окна — маленькие и темные, во двор, но зато всюду яркие праздничные картины. Хозяин заметил мой взгляд. Повел рукой:
— …Ереван… Париж… Лазурный Берег. Ездили на конференции. Помню — рисовал Новый мост через Сену. Подошел француз, сказал: «Да! День прошел не зря!»
Вот тоже очень яркий пейзаж — по речке шпарит буксир, на том берегу — красные кирпичные старинные пакгаузы.
— Париж?!
— Питер! Вид из окна нашего сектора!
Вспомнил его картины в секторе: их веселая поездка в автобусе — и аскетический, иконный и в то же время чуть кубистический портрет Лихачева.
— Красиво, — сказал я.
Он уверенно кивнул: фраза моя возражений не вызвала.
— Ну, давайте для начала я запишу все ваши звания…
— А вот, — он спокойно положил передо мною листок.
Доктор филологических наук, профессор кафедры истории западноевропейской и русской культуры истфака СПбГУ, главный научный сотрудник ИРЛИ РАН, специалист по древнерусской и византийской литературе, лауреат Государственной премии за собрание «Памятники древнерусской литературы», автор более трехсот научных трудов, заслуженный деятель науки…
Я выпрямился — передохнуть.
— Сколько вам лет? — вдруг спросил он.
— А вам?
— Семьдесят пять! — не без гордости произнес он.
Кожа сухая, в красноватых прожилках. Острый, с горбинкой нос. Черно-седая косая челка через лоб. Взгляд веселый и даже горячий.
Я дописываю длинный перечень его званий и работ.
— Много сделали…. Сразу стали писать?
— Да нет. Сначала поступил в Летную академию Можайского. Куда молодой парень в те годы мог мечтать поступить? Но на первом курсе почему-то меня исключили из комсомола и направили «на исправление» в штрафбат… «Много рассуждал». О чем я, кстати, ничуть не жалел, потому что именно там в любую свободную минуту начал исторические книги читать. Потом — ногу повредил: бревно прокрутилось, упал. Комиссовался. Уже понял — надо в университет. Принес документы. Мне говорят: «Вы характеристику читали свою?» — «А что?» — «Почитайте!» Читаю: «…политику партии и правительства не понимает». Еще на год на стройку пошел. Когда там стал просить характеристику, мне говорят: «А — напиши сам!» Ну, я и написал: «Политику партии и правительства понимает». Так что прошел трудовой путь. Когда Лев Николаевич Гумилев — замечательное знакомство! — в гости меня позвал, я прихожу по адресу на Большую Московскую улицу и вижу: «Ба! Так я же этот дом строил!» Гумилев сказал: «Пока я реабилитировался — вы, оказывается, уже дом строили для меня». Показал ему фотографию — как раз в его комнате, еще недостроенной, с рабочими сфотографировался. Бывают чудеса! В университете — записался на его спецкурс. И потом мы поехали с ним в экспедицию, раскапывать Хазарию, ныряли с аквалангами в Каспий, возле Дербента, нашли там хазарскую стену, ограждавшую порт!
Разговор наш с Гелианом Михайловичем разогревался, тем более выпили по чуть-чуть коньяку.
— Да. Я тоже помню Льва Николаевича — выступал в Доме писателей… Про этногенез. Повлиял он на вас?
— Еще бы! — воскликнул Прохоров. — Благодаря ему я верующим стал! Русский народ создан православием. До него были лишь племена. Этногенез, создание народа из племен, — величайшее чудо. Как же можно не признавать христианства, если оно создало русский народ, нас с вами! Как говорили святые старцы: «Народ, не думающий о небе, не достоин жить на земле!» Гумилев ерничанье пресекал! При духовной музыке вставал! И я почувствовал: если такой образованный человек верит в Бога, то, наверное, что-то в этом есть? И вот — в Духовной семинарии преподаю. Кстати, отличный мед там купил. Угощайтесь!
— Спасибо… А как с Лихачевым вы встретились?
— Поступил я на истфак ЛГУ, занимался византийско-русскими связями. Для этого греческий учил: для меня специально с филфака преподавательницу приглашали. А со второго курса я к Лихачеву ходил, в Сектор древнерусской литературы, поначалу думал — лишь для того, чтобы древнерусскую литературу узнать, особенно интересовался присутствием в ней византийских материалов, переводов с греческого… а в результате — оказался
— …Вы вместе с Дмитрием Сергеевичем работали? В смысле — по одной теме?
— Зачем? Абсолютно нет. У нас такого не водится: все свободны в выборе тем. А мои приоритеты, — вот, интервью мое, — нашарил на столе газету, подвинул, — «Мой любимый XIV век».
— …Четырнадцатый? — удивился я.
— Ну да! Считаю — самый великий век за всю историю Руси! Андрей Рублев! Сергий Радонежский! Кирилл Белозерский — святой и великий ученый-натуралист. Я перевел, подготовил его труды: настоящая энциклопедия русского игумена XIV–XV веков «Сборник писаний преподобного Кирилла Белозерского»… Про облака писал, про их природу, про ветер, град! Часть его рукописей в Кирилло-Белозерском монастыре, езжу туда. Дмитрий Сергеевич все мечтал купить «творческую избу» в историческом месте, и я нашел. Сначала в складчину купили ее, на имя Дмитрия Сергеевича… потом, когда он почувствовал уже, что не сможет ездить, написал дарственную мне. Езжу каждое лето. Хожу в монастырь. Читаю, пишу.
— А расскажите какой-нибудь интересный случай… С вами и Дмитрием Сергеевичем.
Прохоров задумался. Потом улыбнулся:
— Я лучше вам расскажу случай… уже без Дмитрия Сергеевича!
— …Давайте.
— Уже когда он умер… И Зинаида Александровна. И Мила… И никого уже там не осталось. Умер и Александр Михайлович Панченко.
Прохоров помолчал.
— …Ну, Панченко мы помянули, как следует. Он это дело любил.
«…Да — видимо, эта добрая традиция не прервалась и после него», — подумалось мне…
— Ну, и поехал я в квартиру Лихачева, — продолжил Прохоров. — Должен был разбирать бумаги. Открываю — никого. А сколько раз я тут беседовал с Дмитрием Сергеевичем! Расстроился, прилег на кушетку — и уснул. Проснулся, глянул на часы: семь! Господи, думаю: семь утра! Ночь проспал! Сел, начал работать. И вдруг чувствую: что за черт — не светлеет, а наоборот, темнеет! Конец света? Потом только сообразил: не семь утра это было, а семь вечера! Но — когда неожиданно для меня стало вдруг все темнеть вокруг, какую-то особую тоску почувствовал, что Дмитрия Сергеевича нет… Он же меня спас! И против КГБ выступил, и против райкома. Отстоял! И каждому из нас что-то хорошее сделал!
— Но не все были благодарны ему, — вырвалось у меня.
— Вы имеете в виду Диму Буланина? Да — вдруг напал на Дмитрия Сергеевича! И когда! В девяносто лет! Но мы все на это реагировали соответственно. И когда после смерти Дмитрия Сергеевича директор Николай Николаевич Скатов пригласил нас в свой кабинет, где сидел Дима Буланин, и Скатов представил нам: «Ваш новый начальник сектора!» — мы все дружно сказали: «Нет!» И так и стояли! В результате завсектором стал Творогов.
— И где сейчас?..
— Дима Буланин? Крупный издатель. Ну — и кроме того, числится в нашем секторе. Ходит. Но держится особняком…
Повисла пауза. Что? Уже уходить? И больше я уже ничего о Дмитрии Сергеевиче не узнаю? Надо собраться с духом и выяснить главный вопрос — без него нельзя, наверно, закончить книгу. И выяснить надо именно сейчас — а то когда я еще попаду к большому ученому, ученику Дмитрия Сергеевича, притом — человеку свободно мыслящему…
— …Я прочитал некоторые труды Дмитрия Сергеевича… О «Слове о полку Игореве»… Датировка точная — XII век?