Двенадцать несогласных
Шрифт:
Впрочем, закон приняли в первом чтении, и вывешенного напротив Думы плаката предпочли не заметить равно депутаты парламента и аккредитованные в парламенте журналисты.
Во втором и третьем чтении закон предполагалось принимать 2 августа. И накануне Максим пошел в книжный магазин. Купил два портрета президента Путина. По двести пятьдесят рублей каждый, дико дорого.
А 2-го утром несколько нацболов, переодетых в форму спасателей МЧС, подошли к зданию Министерства здравоохранения.
– Учения МЧС! Пожарная тревога, – вежливо
С этими словами он решительно направился внутрь здания, и охранники его не задержали. Остальные переодетые нацболы шагали следом. Они поднялись на пару этажей, зашли в кабинет, окна которого выходили на улицу так, чтобы удобно было снимать заранее предупрежденным журналистам, и Максим опять вежливо сказал работавшим в кабинете женщинам:
– Учения МЧС! Не беспокойтесь. Отрабатываем пожарную эвакуацию. Вам надо только спуститься во двор, расписаться в ведомости, и все. Простите за беспокойство.
Женщины засобирались, потянулись к выходу. Одна забыла сумочку, и Максим окликнул ее:
– Гражданочка, сумочку свою не забывайте, а то, знаете, мало ли что…
Женщина улыбнулась. Вернулась за сумочкой. Улыбнулась снова. Ей, похоже, нравился этот поджарый мужчина в форме МЧС.
Когда служащие вышли, Максим с товарищами забаррикадировали двери и распахнули окна.
– Здание захвачено! – прокричал Максим на улицу, и в ответ на его крики защелкали внизу затворы фотокамер и полыхнули фотовспышки. – Мы протестуем против преступной монетизации льгот.
Пока Максим говорил это, один из его товарищей вытащил из папки один из портретов Путина и выбросил его в окно. На стене кабинета, конечно, висели портреты Путина, но нацболы нарочно решили выкидывать свои портреты, а не министерские, чтобы нельзя было обвинить их в порче государственного имущества, то бишь портретов, записанных на баланс министерства.
Со стороны, с точки зрения журналистов, это должно было выглядеть так, что нацболы захватили министерство, срывают портреты президента со стен и выбрасывают в окна. На самом же деле со стороны это никак не выглядело. Товарищ Максима выбросил портрет как-то неловко, так что никто не заметил, что это портрет президента, а не очередная листовка.
Тогда Максим взял второй портрет, высунулся с ним в окно, подождал, пока все журналисты направят на него свои объективы, и отпустил портрет падать. Он падал красиво, этот портрет, он планировал зрелищно. И через несколько часов все мировые агентства облетели фотографии, на которых изображен был нацбол Громов, выкидывающий из министерского окна портрет президента.
Собственно, на этом акция и завершилась. В здание вошла милиция. Нацболы сами открыли дверь стражам порядка, чтобы им не пришлось ломать двери и портить госимущество. Через час все участники акции были доставлены в отделение. Через четыре часа на них были составлены протоколы.
Особо опасный преступник
Но слишком уж красивые получились фотографии с летящим портретом. Слишком уж много газет их напечатали. На следующее утро в квартиру одного из нацболов, куда отправились ночевать участники акции, постучали. Максим подошел к двери.
– Повестку из прокуратуры получите, – сказал за дверью мужской голос.
– Я не открою, – отвечал Максим.
– А мне что делать? – настаивал голос. – Мне велено, чтоб вы получили повестку и расписались.
– Макс, открывай, – сказал Максиму отец того их товарища, который в этой квартире жил, хозяин квартиры. – Это мне повестка. По поводу сыночка. Я распишусь.
Максим открыл. Человек двадцать омоновцев ворвались в дверь, повалили Максима на пол, заломали ему руки за спину и надели наручники. Максим не видел, что происходило с его товарищами. Он видел только, как омоновский полковник склонился над ним, достал у него паспорт из заднего кармана джинсов, достал из паспорта триста рублей (все деньги) и положил к себе в карман. А паспорт, как и положено при задержании, отдал конвою.
Потом к лежавшему на полу Максиму подошел еще один офицер ОМОН. Медленно поставил ему на лицо ногу в тяжелом ботинке, потом навалился на эту ногу всей тяжестью и поставил на лицо Максиму вторую ногу. Максиму казалось, что сейчас кожа слезет у него со скул и вытекут глаза. А офицер стоял у Максима на лице в своих ботинках и слегка пружинил ногами, как бы чуть-чуть подпрыгивая.
– Геройский поступок! – прохрипел Максим из-под офицерских подошв.
Офицер постоял еще немного и сошел с лица задержанного. Максима подняли на ноги, посадили не в обычный автозак, а в убоповский черный «Мерседес» и повезли одного на Петровку в следственную тюрьму.
На Петровке Максима почти не били. Пугало только, что расследованием их дела занимается специальная следственная бригада из двенадцати человек под руководством подполковника Алимова, следователя по особо важным делам, работа которого вообще-то состояла в раскрытии грабежей и убийств. И следствие было закончено всего за неделю.
На время суда Максима перевезли в следственный изолятор Матросская Тишина. Там была огромная общая камера, пятьдесят человек вместо тридцати. Койки стояли в два яруса вдоль стен, и заключенные сидели на койках голые, потому что иначе нельзя было переносить духоту и жару. Когда Максим только вошел в камеру, кто-то из заключенных сказал, кивая на уголовное дело Максима, которое Максиму предстояло изучать перед судом:
– Политический, что ли?
Дело (Максим держал его под мышкой) было пухлым: слишком много страниц, чтобы быть простой уголовкой.