Газета День Литературы # 102 (2005 2)
Шрифт:
Кстати, Николай Бердяев, давший "серебряному веку" это имя (честь чего нередко приписывают Анне Ахматовой), несомненно, исходил в этом из античной мифологии с ее эпохами-"веками", сменяющими друг друга по нисходящей: "золотым", "серебряным", "медным" и "железным". И невольно сравнивал свой "серебряный" век, его "снежное вино" — с "золотым", пушкинским веком. Владимир Бондаренко далек от подобной культурологии. Иначе бы он не написал: "Если ХХ век начался изумительным исходом Серебряного века поэтической интеллигенции, то завершился он не менее изумительным Серебряным веком русского крестьянского простонародья". То есть никакого "Золотого века простонародья" эта концепция не предусматривает принципиально. Ни в прошлом, ни в будущем. "Скажем честно, не та
В книге два раздела — условно говоря, прозаический и поэтический. Причем если прозаический, в свою очередь, соединяет в себе "окопную правду" и "деревенскую прозу", то поэтический посвящен исключительно "тихой лирике". Соответственно, в первом оказалось шестнадцать имен отечественных писателей (условно семь "окопников", девять "деревенщиков"), во втором — семь. Такие вот формальные, количественные пропорции образовались, которые, конечно же, ничего сами по себе не говорят о сути описываемых явлений. Но и не случайны они, эти пропорции.
Порог в 50 % сельского населения Советский Союз перешагнул в 1962-м году, а Россия еще раньше — в 1956-м. Великая Отечественная, величайшая война в истории, которая началась почти сразу же после двух великих войн, мировой и гражданской, перевернувших всю Россию, не смогла сломить наше государство и общество, увенчалась Победой, а вот массовый исход русских от своей земли, в города — сломил. Да мало того сломил — выдернул с корнем так, что и не поймешь: где он теперь, русский народ? Избиратели, налогоплательщики, истцы и ответчики, — это всё понятно, конечно, но как целостная иерархически организованная система, как некое обладающее собственной волей и целями бытия сверхсущество, русский народ практически уничтожен, существует больше по инерции, и надежда на его возрождение исчезающе мала.
Владимир Бондаренко в своей книге свидетельствует об этом со всей определенностью. Никто из объектов его критического интереса — а выбраны действительно крупнейшие, знаковые имена отечественной прозы и поэзии — не знает и не хочет знать, куда мы идем. Сквозь любяще-выпуклую линзу взгляда Владимира Бондаренко эта особенность нашей литературы становится видной чрезвычайно отчетливо. Вершиной такого свидетельства, несомненно, стало выступление Юрия Бондарева на XIX Всесоюзной партийной конференции 1988 года: "Перестройка похожа на самолет, который поднялся в воздух, не имея четко выверенного курса и еще неизвестно, где он сядет". Согласитесь, что это именно свидетельство — трезвый, достаточно жёсткий, исполненный мудрости и здравого смысла взгляд на происходящее. Но — не пророчество о будущем. Пафос "серебряного века" нашей простонародной литературы — страдательный, а не повелительный, свидетельский, а не пророческий, охранительный, а не победительный. За одним-единственным, и весьма показательным, исключением — Владимир Богомолов, кадровый офицер, воин до мозга костей, в своем "Моменте истины" пропел песню именно Победе.
Однако в целом этот новый, простонародный и на деле сословный мотив звучит у Владимира Бондаренко даже более убедительно, чем предыдущий, поколенческий ("Серебряный век простонародья" вышел в том же издательстве ИТРК и оформлен почти так же, как вызвавшие литературный скандал "Дети 1937 года", составляя с ними своего рода двухтомник — портретно-очерковую мини-энциклопедию русской литературы конца ХХ — начала XXI века). "Окопная" и "деревенская" правда, при всей их близости и родственности подавляющему большинству наших соотечественников, — всё же не истина в ее полноте. Это правда земли и человека-труженика на ней, для которого окопы и траншеи — не более чем военная метафора пашни, только сеется и убирается здесь не хлеб, а смерть… Война для крестьянина — зло безусловное, разрывающее привычные циклы его жизни. И "бегство в город" — такое же, по сути, зло, такая же гибель привычного мира, объяснить которую какими-либо естественными, понятными причинами невозможно. Здесь в дело вступает некая, современным языком говоря, "инфернальщина", то самое незримое и необоримое зло, которое торжествует и будет торжествовать в мире вовсе не до победы коммунизма, пусть даже в одной, отдельно взятой стране, а до самого Страшного Суда.
Владимир Бондаренко,
Так что понятно, почему для автора оказалось невозможным развести "окопную правду" и "деревенскую прозу" совсем по разным разделам. Да и невозможно это сделать, например, касаясь творчества того же Виктора Астафьева? "В прозе второй половины ХХ века мало найдется художественных творений, столь последовательно защищающих и русскую землю, и русский народ, как это делает Виктор Астафьев в "Последнем поклоне" и в "Царь-рыбе"… Он даже по поводу "Живи и помни" Валентина Распутина говорил, что фронтовик такого бы написать не смог. Простить дезертира или даже попробовать понять дезертира фронтовик не захотел бы" (из очерка "Последний поклон Астафьеву").
Зато в поэтическом разделе "Серебряного века простонародья" никакой двойственности-раздвоения нет, некогда открытая и выращенная Вадимом Кожиновым "тихая лирика" царит в чистом виде (разве что причисление к этой плеяде Николая Тряпкина и Глеба Горбовского — определенная новация автора). И, опять же, спектр политических предпочтений здесь оказывается чрезвычайно широк: от "почти белого" Станислава Куняева до "почти красного" Владимира Соколова. Не в них, в предпочтениях этих, дело — тем более, когда речь идет о поэзии. Всё же поэты куда чувствительнее собственно к словам, к языковой стихии, нежели прозаики. Поэзия всегда — нерв своей эпохи. В 1971 году, почти одновременно, погибли и упомянутый выше армянский поэт Паруйр Севак, и русский поэт Николай Рубцов. "Николай Рубцов естественен в русской классической поэзии. Он должен был появиться после почти полувековой пустоты в отечественной словесности… Совершенная и простая, напевная форма его стихов созвучна русской душе. Поэтому после Есенина он стал вторым в столетии таким же народным поэтом" (из очерка "Неожиданное чудо Рубцова").
Впервые названные Рубцовым в "Видениях на холме" "иных веков татары и монголы" — начинают инфернальный ряд врагов России, который пытались обозначить авторы "окопной" и "деревенской" прозы, который сегодня стал достоянием "полемики журнальной" и газетной — вполне соответствуя модели Евгения Боратынского…
Кстати, после пушкинского "Современника", некрасовских "Отечественных записок" и "Нового мира" времен Александра Твардовского, "Наш современник" Станислава Куняева является всего лишь четвертым журналом, который превратился в общественно-политическое явление под руководством поэта. Порой кажется даже, что "подаренная" Куняеву Борисом Слуцким строка "Добро должно быть с кулаками", надолго ставшая своеобразной "визитной карточкой" поэта, что называется, имела двойное дно. "Кулаки" — это ведь не только сжатые для удара кисти, "кулаками" называли в пореформенной русской деревне разбогатевших крестьян. Словом, "добро должно быть с кулаками и не должно быть с бедняками…"
"Конечно, глубоко русскому, глубинно русскому поэту Станиславу Куняеву были по-человечески ближе и Николай Рубцов, и Владимир Соколов, и Анатолий Передреев. Он очень быстро устал от изощренной атмосферы Слуцкого, Межирова и Самойлова. Он примкнул к "тихим лирикам", скорее, как русский поэт, как боец, как соратник, как друг, как ценитель национальной русской поэзии, но я уверен, что рубцовское блаженное состояние… вряд ли его посещало — "тихая моя родина…" или "матушка возьмет ведро, молча принесет воды…" Не куняевское это состояние" (из очерка "Победитель огня").