Глубокий тыл
Шрифт:
— Но ведь мы не куем оружие победы, мы ткем бязь кальсонную, — сочла долгом уточнить Галка.
Но Краеницкий пояснил, что выражение это он употребил фигурально. Он заявил, что фильм должен быть снят срочно, потому что вскоре его группе предстоит лететь через фронт снимать документальную киноповесть о верхневолжских партизанах, и попросил девушку сейчас же ознакомиться с планом сценария.
Голова у Галки пошла кругом. Сниматься для кино — это же потрясающе интересно!.. Оставив посреди комнаты ведро и тряпку, она упорхнула за занавеску, сбросила юбчонку, майку, переоделась в пестрое крепдешиновое платье, шелковые
Обладатель серебристой седины оказался человеком подвижным, деятельным, бывалым. Пока Галка переоблачалась, он успел выставить в коридор ведро и тряпку. Появившись из-за занавески, девушка застала его сидящим за столом и перебирающим какие-то свои, извлеченные из сумки бумаги.
Сценарий был не слишком замысловат. Подружки, весело переговариваясь, спешат на работу — массовая сцена… Они же сидят в клубе, обдумывая свою затею, — крупный план. Девушки у станков начинают борьбу за экономию сырья — массовая сцена. Молодые друзья и комитет комсомола поздравляют их с первыми успехами. Им подносят цветы — массовая сцена.
— Никакой комитет нас не приветствовал, и цветов нам не подносили… Тюря даже об этом и не знала…
— Простите, кто не знал?
— Секретарь комитета комсомола. И цветы… Откуда ж в ту пору цветы?
— Это не ваша забота, цветы за мной… А без приветствий — нет, это нельзя. — Режиссер-оператор даже засмеялся, показав два ряда белых ровных зубов. — Нет, нет, Галя, приветствие и цветы, все, что положено, будет… Потом эпизод в клубе. Вы с вашей подругой танцуете, и все вам аплодируют — массовая сцена.
— Но ведь клуб наш сгорел! Нет его. А «Огрызок» — разве его можно людям показывать?
— Ничего, ничего, клуб — это не ваша забота… Впрочем, вы правы: раз сгорел, пожалуй, неудобно. Тогда парк. У вас тут я видел чудесный тенистый парк… Играет музыка, вы носитесь в вихре вальса… Вы ведь любите танцевать, да? Я же по глазам вижу. Ну, давайте попробуем… Ля-ля, ля-ля, ли-ли, ля-ля!..
И, подхватив Галку за талию, общительный режиссер-оператор, подпевая, сделал с ней несколько кругов по комнате. Танцевать Галка любила. Серые глаза ее, совсем округлившись, сияли.
— Да, вы здорово танцуете!.. Принято, пойдет. А петь? Ведь фильм будет озвучен. Вы поете?
— А то нет! — заявила Галка.
— Да вы просто золото! Ну спойте что-нибудь… Ну, не стесняйтесь, начали.
Галка на мгновение задумалась и вдруг, вся озорно просияв, пританцовывая, пошла по комнате, выкрикивая резким своим голоском:
…Говорят, что я мала, Я не отпйраюся, Но куда я ни пойду, Нигде не затеряюся!
Столько задора было в этой маленькой, ладной, озорной девушке, что режиссер-оператор даже зааплодировал. Потом он вздохнул.
— Блестяще… но не годится. Частушка — это, знаете ли, не современно… Не дойдет… А что-нибудь классическое, ну там какой-нибудь романс или арию из оперы?
Романсов и арий Галка не знала.
— Ну, ничего не поделаешь. Пошли дальше. Письма… Вы с подружкой, наверно, получаете уйму писем?..
Что говорить, к созданию столь ответственного фильма знаменитая ткачиха отнеслась с энтузиазмом, но без должной серьезности. Красницкий со своей седой головой, разделенной ровным пробором, сам казался ей героем
План сценария был утрясен за несколько минут. Девушка сама торопила режиссера-оператора и вызвалась даже показать ему засветло места будущих съемок.
Но Красницкий не спешил. Он посмотрел на свои золотые, на витом металлическом браслете часы, заявил, что времени хватит, и даже принялся рассказывать историю этих необыкновенных, уникальных часов с вечным заводом. Он купил их в Швейцарии, когда летал в Париж снимать павильоны Всемирной выставки. Диковинка успеха не имела: мысль о фильме целиком захватила Галку. И когда дед, которому надоело на кухне вычитывать из потрепанной книжки поучения какого-то древнего мудреца, пошел поинтересоваться, почему это обычно такая проворная внучка сегодня застряла с мытьем полов, он столкнулся в коридоре с незнакомым человеком и с сияющей Галкой, облаченной в самое любимое из своих платьев.
— Познакомься, дедушка, это режиссер-оператор товарищ Красницкий. Он будет снимать о нас фильм, — и, потихоньку подталкивая оторопевшего старика к незнакомцу, пояснила: — А это мой дедушка. Он лучший раклист, он сейчас единственный, кто умеет здесь печатать ситец в десять красок.
И она исчезла вместе с Красницким в полусумраке коридора, пахнув на деда ароматом духов «Жди меня», флакон которых она получила 1 Мая на молодежном вечере как приз за лучшее исполнение стихотворения Константина Симонова того же названия. Посмотрев вслед уходящим, старик покачал головой: «Кино! Этого еще не хватало!» Он боялся, как бы у внучки не закружилась голова из-за шума, поднятого в связи с их начинанием, и как бы в конце концов она не оказалась пустоцветом.
Вымытая половина пола, темнея, резко контрастировала с недомытой. Старик сменил воду и принялся домывать. Он опасался, что раньше времени нагрянет строгая бабка и тогда уже всем достанется на орехи…
Девушка вернулась поздно, праздничная, возбужденная. Серые глаза ее неистово сияли.
— Ну, сняли тебя, чудачку? — спросила Варвара Алексеевна, невольно любуясь внучкой.
— Бабушка, уж что такое сексопил? — спросила Галка вместо ответа, вертясь перед зеркалом, принимая различные позы.
— Сексопил? Не знаю, не слыхала… А тебе на что? — настороженно спросила Варвара Алексеевна.
— Руслан Лаврентьевич несколько раз это слово повторял, а я уж не знаю. Вот «фотогеничная» — это ясно, это значит, здорово на кино выходишь, а сексопил… Так уж и тянуло спросить, да неудобно серость свою показывать… У него машина-вездеход, какой-то приятель-генерал ему подарил. Он сам водит. Только неудобная: того и гляди вылетишь из нее.
— Ну, а как он там вас снимать-то будет, рассказывай, — торопливо встрял в разговор дед, заметив, что жена поджала губы и настороженно поглядывает на внучку.