Голодные Игры: Восставшие из пепла
Шрифт:
Я переворачиваюсь на бок, чтобы не выдать своей бессонницы и чувствую, как его пальцы скользят по моей распущенной косе. Пит переплетает пряди спутанных волос, и я чувствую, как где-то в глубине меня, есть та часть Китнисс, которая знает, что же заставляет счастье съеживаться внутри меня. Я забываю вместе с ним боль; забываю свой обезумевший гнев; забываю ненавистные глаза миротворца.
Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне восемнадцать лет. Моя родина – Двенадцатый Дистрикт. Пит рядом. Я чувствую размеренное, но слегка учащенное биение его сердца. И пусть он пока не знает этого, но я люблю его.
***
– Постарайся хорошенько
Кухня наполняется сладковатым ароматом десерта, который вносит очередной безгласый официант. Вспоминаю, как прежняя Эффи радовалась десертам, которые преподносили только Двенадцатому Дистрикту и высокомерно отмечала это, как некое преимущество перед остальными трибутами. Как будто это могло спасти нас на Арене. Из Главного Зала доносится всхлипы телевизора: Хеймитч едва переступив порог пентхауса, кинув горькое: «Не пытайтесь меня остановить» опустошил бар и двинулся к телевизору.
Проследив за моим взглядом, Эффи только вздыхает.
– Ему тяжело, Китнисс. Попытайся понять его, дорогая.
– Он говорил тебе об этом?
– Нет. Он только смотрит на меня. Остолбенелым взглядом, лишенным всякой жизни. Хеймитч ждет от меня чего-то, но я навряд ли вспомню чего именно. С охмором шутки плохи.
– И ты тоже? – вяло спрашиваю я.
– Койн допрашивала меня, но это было бессмысленной затеей, ведь я лишь пешка в чужой игре. В казематах мне ввели мизерную, несравнимую с долей Пита, часть препарата, надеясь на то, что это «освежит мою память». Но этого хватило, чтобы я выжила из ума. – Эффи улыбается безгласому, словно благодаря его, а после смотрит на меня так, как никогда бы не посмотрела прежняя Эффи Бряк, – Я знаю, милая, знаю, как тебе приходится. Знаю потому, что чувствую себя на месте Пита – я не помню ни тебя, ни Хеймитча и знаю только то, что кроме страха я не должна испытывать к вам абсолютно ничего, но…
Эффи съеживается, как от удара. Она ведь должна молчать. Попасть в казематы для нее станет последней каплей, и она корит себя за свою болтливость, но она открылась мне, и я не позволю им отобрать Эффи. Мою слабую, милую Эффи.
Я встаю со стула и подхожу к нашей сопровождающей с ласковой, беззаботной улыбкой, которую когда-то дарила Гейлу, Прим, Финнику и маме.
– Не бойся, Эффи. Я никогда не позволю ей. Больше никогда.
Руки обвивают хрупкие плечи Бряк, от чего ее, сперва, передергивает. «Я не должна испытывать к вам абсолютно ничего, но испытываю». Радость. Слабая, но такая искренняя радость от этих мимолетных объятий. Надеюсь, она тоже чувствует ее. Отстраняясь, я замечаю в уголках ее глаз прежние озорные искры – былую Эффи не вернуть. Эффи, окрыленную забавами Капитолия. Теперь же она жива, как никогда прежде.
Я прощаюсь с ней и бесшумно выскальзываю из кухни. Мой желудок забит до отказа, хотя я не съела и трети того, что заботливая сопровождающая насыпала в мою тарелку. Кажется, в моем меню были даже устрицы, привезенные из далекого Дистрикта-4.
Комната по-прежнему овевает меня холодом. Здесь нет даже намека на уют, даже после ее полной реконструкции. На глаза попадается записка, выведенная корявым подчерком Гейла, и я вновь перечитываю ее. Опрометчиво было оставлять ее на виду, но пальцы, словно завороженные, движутся от буквы к букве, ощущая теплоту, исходящую от каждого слова.
Прежде, чем вновь положить ее на место и лечь спать, я отправляюсь в душ. Он
Я ждала от радикалов чего-то большего, чем просто записки с признанием меня, как символа в своем немалом кругу повстанцев. Возможно, я ждала того, что Пепельноволосая оповестит меня о дальнейших действиях, возможно, я ждала появления Элмера Хейса или даже… даже Гейла. Но ничего не происходило. Новости, как и прежде, кишили сообщениями о новых, мизерных забастовках в разных уголках Панема: Третий, Второй, даже Шестой, сменялись Пятым, Десятым и Одиннадцатым дистриктами. Я надеялась разглядеть в этом какую-то тематическую схему: код, который позволил бы мне найти ответы, но все было тщетно. Восстания и бунты происходили в хаотичных и сумбурных порядках, которые затихали так же быстро, как и появлялись.
Возможно, Бити преувеличивал власть Элмера? И радикалы просто шайка людей, не мирившихся с властью Койн? Я отгоняю эти мысли, потому, что они моя последняя надежда на то, что когда-нибудь Панем обретет мир. Мир, в котором однажды появятся мои дети.
Холодные струи воды обжигают кожу и это приводит меня в чувство. Мне нельзя и на секунду сомневаться в своих силах. Стоит только задуматься о том, что ждет нас впереди, если у Президентского поста по-прежнему будет стоять Койн, и я уже знаю, что не допущу этого. У меня с ней свои счеты.
Неожиданно меня прожигает словно током – записка. Я точно прятала ее в книге, которую передала мне Пепельноволосая. Книга не оставалась на видном месте. Так же, как и прежде, по воле привычки, я прятала ее в складках отцовской крутки, которую всегда складывала в багаж. Взглядом нашариваю белый полупрозрачный гостиничный халат и, кутаясь в него, не успев вытереться, выскакиваю вон из душа. Кто-то побывал в моем номере, пока я была на тренировках, и этот кто-то мог узнать в простой записке скрытый подтекст – попытку к розжигу восстания.
Сердце выскакивает из груди, и отчаянье овладевает мной. В комнате по-прежнему горит прикроватный светильник, но неожиданно я ощущаю, как по ногам проходится холодный сквозняк. Окно. Оно открыто. Я жалею о том, что стены Тренировочного Центра слишком плотные и на мой крик вряд ли кто-то откликнется.
Этот кто-то все еще в моей спальне…
Быстрым шагом пересекаю расстояние от ванны до тумбы и обессилено оседаю на кровать. Записки посланной Гейлом; запиской, которая могла бы стоить людям жизни; записка, которая еще недавно излучала тепло – нет.
Некто исчез из Тренировочного Центра, прихватив с собой главное доказательство причастия Сойки-пересмешницы к повстанцам.
И если могло еще случиться нечто, что полностью дезориентирует меня, это происходит в следующее мгновение. Из тени штор, словно из мрака, навстречу мне выходит темноволосый, улыбающийся парень. Его лицо остается в полумраке, и когда я медленно соскальзываю с кровати прихожу не то в ужас, не то в восторг. Серые, горевшие как прежде, глаза; радостная, дружелюбная улыбка; темные, так похожие на мои, слегка вьющиеся волосы. Потрепанная куртка солдата, выцветшие брюки, пятнистая водолазка, высокие ботинки с тугой шнуровкой – все это не вписывается в окружающий мир благовоний и роскоши. Но это мой личный глоток свежего воздуха. Мое прошлое – часть меня самой.