Исчезнувшая Хюррем. Жизнь за жизнь
Шрифт:
Хюррем несказанно удивилась:
– Как странно, откуда здесь в глуши китайский тонкостенный фарфор, прозрачный и звонкий, его невозможно перепутать с обычным. Он крайне редкий, и в султанском дворце не каждый раз в нем подают.
Она взяла одну из невесомых тарелочек и стала внимательно её осматривать, поворачивая в разные стороны.
– Ну конечно, это фарфор селадон, старинный, самый ранний из тех, что есть в Топкапы.
– Наимудрейшая госпожа, но как вы определили это?!
– Обрати внимание на его необычный цвет.
– Ну, он какой-то… грязно-зелёный, простите мое невежество, я в этом ничего не понимаю.
– Ах, Мерием, это обманчивое впечатление.
– Госпожа моя, вы так прекрасно говорите, что и я теперь уже восхищена этими тарелочками. Великий Аллах, да как же из них есть, позвольте вашей ничтожной рабыне взять для трапезы вот эту медную мисочку, иначе вместо еды я буду трястись от страха.
Мерием наскоро поела и поспешила приступить к распаковке багажа. А Хюррем, удостоверившись в том, что блюда не отравлены посредством Мерием, трапезничала не спеша, потихоньку осматривая помещение. Собираясь отведать тунца, она почувствовала некоторое шевеление около ближайшей подушки и встретилась с укоризненным взглядом раскосых глаз Гизем.
– Ах ты, таинственная гостья, желаешь рыбки, шалунишка?
Кошка проникновенно шевельнула ушами. Получив от хозяйки несколько лакомых кусочков в селадоновой пиалочке, Гизем принялась за еду спокойно, с видом достойным и торжественным. Она не разбросала ни одного кусочка, иногда помогала себе лапкой, и делала всё так изящно, словно султанша, выросшая и воспитанная в лучших традициях дворца. Хюррем залюбовалась своей подопечной. Окрас у неё был дымчато-серый, под мордочкой красовался беленький фартучек, на каждой лапке было по носочку, а на спинке проглядывали рыженькие пятнышки. Кисточка на пушистом хвосте тоже была огненно-рыжей.
– Наша Гизем выглядит очень ухоженно, – заметила султанша, – вся шерстка волосок к волоску, похоже, она следит за своей внешностью.
– Моя снисходительнейшая госпожа, она ехала словно падишах в прекрасном палантине, окруженная нежнейшими шелками! Эта султанша ни в чем себе не отказывала, конечно, её шерстка будет сиять словно алмаз, ведь у неё было время и возможность понежиться и уделить время своей несравненной красоте.
– Посмотри на её манеры, Мерьем, она ступает так горделиво.
– Да, моя госпожа, похоже, что она очень высокого о себе мнения.
Мерием неодобрительно разглядывала Гизем, вольготно прогуливающуюся по комнате, однако что-то привлекло ее внимание, что-то за спиной у Хюррем.
– Что ты там увидела?
– Какая чудная картина…
Хюррем оглянулась и обомлела.
7
Хюррем встретилась глазами с женщиной, которая снилась ей иногда в кошмарных снах. Портрет ее, висевший в огромной сводчатой нише, был и незаметен с первого взгляда. Женщина стояла практически в полный рост, держа в одной руке изящный платочек, а другую положив на открытую книгу, она была прекрасна. Не так была устроена хасеки, чтобы не признать очевидного. Да, это правда, портрет кисти некоего Вечеллио Тициана, малоизвестного итальянского художника, ученика Джентиле и Джованни Беллини, на которого обратил внимание великий визирь Ибрагим, действительно давал почувствовать загадку и нежность, неуловимость и строгость, мастерски написанный, он притягивал взгляд и не отпускал. Живописец, похоже, и впрямь был талантлив, настолько искусно было прорисовано все вплоть до мелочей, неуловимые переходы от основного цвета к оттенкам и полутонам каким-то образом передавали живую игру глаз, выразительность взгляда и позы женщины. Чувствовалось, что она живет, любит, ненавидит, ревнует, дама была как живая.
Хюррем повидала немало творений живописцев в своей жизни, этот вид искусства был отнюдь не чужд ее восприимчивой ко всему прекрасному натуре. Военные трофеи включали в себя немало предметов искусства и культуры. Сулейман давно уже понял, что не только его друг Ибрагим интересуется такими вещами. Не один вечер они провели за обсуждением прочитанной книги или упражняясь в языках. Обмен впечатлений от картин, скульптур, прекрасной старинной посуды тоже разнообразил их досуг.
Но именно этот портрет вероломный визирь подарил султану неслучайно, да и что он делал просто так, и не от него ли она частично научилась этой тонкой игре. Женщина, которую Сулейман и в глаза никогда не видел, надолго заняла его мысли, а значит и ее мысли. Хюррем позаботилась о том, чтобы у нее была копия, прекрасно сделанная, скромным свиточком покоящаяся на дне одного из множества сундуков в покоях хасеки. Врага надо знать в лицо, и в данном случае в буквальном смысле этого слово. Уж сколько слухов ходило об этой женщине. Как ни прием, а нет-нет да и промелькнет у льстивых послов это ненавистное имя. И тут же замолкнув, они каждый раз пугливо оглядывались на Хюррем, за чьей беззаботной улыбкой скрывалось так много совсем других чувств. Она уже давно собрала всю возможную информацию об этой женщине, возможно, даже и не подозревающую, какие страсти разгорелись во дворце повелителя мира из-за ее прекрасного лика.
Джулия Гонзага, графиня Фонди, герцогиня Траетто, муза многих европейских поэтов и художников, в том числе и кардинала Ипполито Медичи, чьи стихи разнесли ее славу непревзойденной красавицы своего времени по всему свету – вот имя, что въелось в память Хюррем. Но сейчас, видя перед собой эту картину, у нее возникло какое-то странное чувство, будто и не везли ее несколько дней с завязанными глазами. Она не смогла бы объяснить даже себе, что не так. Одно было очевидно, откуда-то здесь в глуши перед ней опять появилось это изображение, случайностью это назвать было трудно.
Мерием подошла поближе, чтобы разглядеть портрет.
– Какая смешная одежда, моя госпожа, никогда не видела таких кафтанов. Прости меня Аллах за греховное любопытство!
– Причем здесь грех, Мерием!?
– Все эти портреты, не к добру, когда со стены смотрят чьи-то мертвые глаза….
– Боже! Что ты такое говоришь!
– Но ведь любой правоверный знает, что погибнет тот, чьи глаза не оживил Аллах. Если какой-то неверный нарисует человека, то беда падет на голову того, кто окажется на картине!..
– Ах, будет тебе, Мерьем. Не пугай меня. Ты позаботилась о моем отдыхе?
– Конечно, госпожа, прошу вас, преклоните голову. Вы так устали!
Хюррем действительно была без сил. Закатное солнце пробивалось малиновыми лучами сквозь неплотную занавесь, а она почувствовала непреодолимую тяжесть во всем теле. Хюррем уже плохо помнила, как Мерием раздела и уложила ее на свежезастеленную кровать под высоким балдахином в одной из комнат. Бессонница последних лет соединилась в ней с усталостью последних дней, она еще не до конца уснула и слышала вопрос, произнесенный голосом той женщины, Периде: