Катилинарии. Пеплум. Топливо
Шрифт:
Десерт обернулся катастрофой. Это единственное блюдо, которое я запомнил, и не без причины: профитроли и к ним полная соусница растопленного шоколада. От вида и запаха шоколада киста пришла в возбуждение. Она хотела взять всю соусницу себе, а нам оставить выпечку. Мы с Жюльеттой не возражали против такого распределения, лишь бы избежать драм. Но воспротивился месье Бернарден.
Мы стали свидетелями семейной ссоры третьего типа. Доктор встал и сам положил несколько профитролей в тарелку своей половины. Затем он не слишком щедро
– Нет. Нельзя. Нет.
Ответом ему был жалобный вой Бернадетты.
– Месье, – пролепетала моя жена, – дайте же ей. Я могу растопить еще шоколаду, мне нетрудно.
Ее вмешательство было проигнорировано. Тон между Бернарденами повышался. «Нет!» – рявкал он, а она кричала теперь что-то похожее на человеческие слова. Мало-помалу мы различили одно:
– Суп! Суп!
Стало быть, бедняга думала, что перед ней вариант ее привычной пищи. Я имел глупость сказать:
– Нет, мадам, это не суп, а соус. Его едят иначе.
Киста, очевидно, сочла меня идиотом, а мои пояснения неуместными, и завопила еще пуще.
Нам с Жюльеттой хотелось провалиться сквозь землю. Ссора становилась все жарче, никакого примирения не намечалось. В конце концов Паламед принял решение, до которого не додумался бы и царь Соломон: он вынул ложку из соусницы, облизал ее, а затем одним глотком выпил содержимое. Пустую соусницу он поставил на стол и поморщился, словно говоря: «Какая гадость этот ваш шоколад!»
Раздался последний душераздирающий вскрик кисты:
– Суп!
После чего бедняга осела, скукожилась и понуро затихла. К своей тарелке она не притронулась.
Нашему с женой возмущению не было границ. Каков мерзавец! Через силу вылакать соус, который ему не по вкусу, только чтобы проучить богом обиженное существо! Почему было не дать несчастной супруге полакомиться? Я готов был встать и своими руками приготовить целую кастрюлю жидкого шоколада для бедного млекопитающего. Но страх перед мучителем остановил меня.
С этой минуты мы оба прониклись к Бернадетте сочувствием и даже, пожалуй, нежностью.
После ужина мы вновь умостили телеса нашей гостьи на диване, а доктор развалился в кресле. Жюльетта предложила кофе. Месье буркнул «Да»; мадам, все еще обиженная, не издала ни звука.
Моя жена не стала настаивать и скрылась в кухне. Через десять минут она вернулась, неся на подносе три чашечки кофе и большую кружку шоколада.
– Суп, – сказала она, с любезной улыбкой протягивая кружку кисте.
Паламед нахмурился с видом более недовольным, чем когда-либо, но протестовать не посмел. Мне хотелось зааплодировать: как всегда, Жюльетта оказалась мужественнее меня.
Киста вылакала
Я пустился в разглагольствования о роли Парменида в становлении философского словаря. Но как я ни старался говорить скучно, нудно, заумно и путано, гости не выказали ни малейшего признака раздражения.
Мало-помалу до меня дошло, что им даже нравится мой словесный понос. Не потому, что он был им интересен, – он их убаюкивал. Мадам Бернарден была не чем иным, как огромным пищеварительным органом. Издаваемый мной монотонный гул обеспечивал ей тот дивный покой, о котором мечтает сытая утроба. В общем, соседка провела чудесный вечер.
Ровно в 11 часов доктор поднял ее с дивана. Если во французском языке не существует слова «невозможно» [6] , то слова «спасибо» не существовало в бернарденском. Мы сами готовы были их благодарить – за то, что они уходят.
6
Крылатая фраза, приписываемая Наполеону I.
Они пробыли у нас всего три часа, что было бы почти оскорбительно со стороны обычных гостей. Но с супругами Бернарден час впору было считать за два. Мы валились с ног от усталости.
Паламед удалился в ночь, таща за собой мертвый груз супружества. Казалось, здоровенный бурлак тянет баржу.
Наутро мы проснулись с пренеприятным чувством, что совершили вчера ошибку. Какую? Этого мы не знали, но не сомневались, что она нам еще аукнется.
Говорить об этом мы не решались. Мытье вчерашней посуды показалось нам благом: так замученные муштрой солдаты предпочитают тупую работу, ибо она успокаивает.
Перевалило за полдень, а мы так и не обменялись ни словом. Глядя в окно, Жюльетта дала первый залп, спросив как бы невзначай:
– Интересно, она уже была такой, когда он на ней женился?
– Я тоже об этом думал. Глядя на нее, невозможно представить, что она была когда-нибудь нормальной. С другой стороны, если она всегда была… такой, зачем он взял ее в жены?
– Он врач.
– Профессиональный долг, конечно, дело хорошее, но жениться на такой пациентке – это уж чересчур.
– Всякое случается, не так ли?
– Надо признать, что эта версия выглядит наименее фантастической.
– В таком случае месье Бернарден – святой.
– Странный святой, право! Вспомни-ка историю с шоколадным соусом.
– Суп. Ну да. Знаешь, сорок пять лет жизни с такой женой могут изменить человека не в лучшую сторону.
– Да уж, верно, поэтому он и стал таким чурбаном. Если не с кем говорить сорок пять лет…
– Но она ведь разговаривает.