Ключ Лжеца
Шрифт:
– Что за обвинения? – Корпус говорил то же самое. – Не было никаких обвинений. И на какого ублюдка ты теперь работаешь?
Та-Нам поднял голову и встретился со мной взглядом.
– Я работаю на Корпуса Арманда из Железного Дома. – Он сунул руку в маленькую сумку на боку и вытащил два деревянных тубуса для свитков. – Эти обвинения были доставлены сегодня утром. Я получил их от вашего имени и спрятал от вас по распоряжению Корпуса.
– Это мои деньги! – Я указал на портфель в его руке. Казалось, для него он не так тяжёл, как для меня.
– Я сказал Корпусу, что у вас есть портфель, полный золота…
–
– У нас не было контракта, мой принц. – Та-Нам снова склонил голову и повернулся, чтобы уйти. Даже в бездне отчаяния я отметил, что он не вытащил меня наружу, чтобы снять с моего тела ленту с двойными флоринами. Корпус не знал о ней, а в сыне меча злобы было не больше, чем в обоюдоостром лезвии.
– Дерьмо, – сказал я.
Та-Нам и охранник отвернулись, погрузив нас в глубокую тень. Шаг за шагом свет покидал нас, тьма сгущалась со всех сторон, и с ней приближались должники.
– Дерьмо. – Мне уже надоело повторять это.
Хеннан, который сначала казался таким лёгким, теперь в моих руках делался всё тяжелее. Во мне росло ощущение предательства, и утрата Снорри обрушилась на меня внезапно и из ниоткуда. Отчего-то дружба сейчас казалась более ценной, чем нерушимые контракты. Какими бы ни были его недостатки, северянин никогда не стал бы стоять там и смотреть, что здесь со мной происходит.
ДВАДЦАТЬ СЕМЬ
Благодать тюрьмы Центрального Банка заключается в том, что её обитатели не являются преступниками. Они не убийцы, не наркоманы, не воры, а просто люди, долги которых достигли таких значений, которых достаточно для принятия мер. Причём, их кредиторы достаточно почтенны, чтобы этими мерами было тюремное заключение, а не нож в бок. К тому же люди, окружавшие меня в темной вонючей камере, были наполовину мертвы от голода и слабее здорового ребёнка, и потому совершенно ужасные перспективы стали просто очень мрачными.
Должники вокруг меня испытывали такой трепет перед горстью мелочи в моём кармане, что мне удалось обеспечить порядок обещанием пары медных полушек. Если бы они знали, что золота на мне хватит, чтобы выкупить долги каждого во всех восьми камерах, выходящих в центральное помещение, тогда, возможно, возобладали бы основные инстинкты, и толпа превратилась бы в чудовище. Хеннан молча лежал возле меня, пока я обещаниями и тычками отбивался от наиболее настойчивых сокамерников.
Я смотрел в темноту и беспокоился. Конечно, главным моим страхом было то, что явятся стражники забрать остатки моих богатств. Но Умбертиде отличался от других мест, и долговые тюрьмы были странными учреждениями, управлявшимися строжайшими правилами. Если у должников имелись средства, то они могли выкупиться в любое время, но не были обязаны так поступать. Должник владел любыми капиталами, которые ему удалось сохранить, и многие надеялись, что смогут продолжать свои предприятия из удобной передней части тюрьмы, откуда сумеют заработать достаточно монет, чтобы свести баланс своей бухгалтерии. В любом случае, сколько бы монет ни потратил должник на поддержание своей жизни, все они в конечном итоге возвращались к кредиторам, так что каждый день, что я здесь выживу, я буду потихоньку уменьшать свои громадные долги.
Казалось, прошла вечность (а на деле, наверное, не больше часа), и тюремщик вернулся. Его медлительность и расслабленный вид говорили мне, что он ещё не разговаривал с парнями на входе. Возможно, они даже не знали, что меня задержали – но рано или поздно новости о целом состоянии на мне будут распространяться. Тюремщика же привлекла мелочь, которую я заплатил ему, чтобы он отпер камеру. Он знал, что у меня остались медные гексы и горсть полушек, и пришёл он не чтобы красть, а чтобы продавать. Так всё было заведено в Умбертиде.
Он поставил фонарь на пол и протянул свечу толщиной с его предплечье и такую же длинную, из дешёвого жёлтого жира, который будет коптить и шипеть, но погорит некоторое время.
– Огоньку, ваша светлость? – Он ухмыльнулся, как когда запирал ворота. Я-то ожидал увидеть больные зубы с прорехами, но на деле они у него были маленькие, ровные и начищенные до удивительной белизны.
– Тюремщик, как тебя зовут? – Всегда полезно установить личную связь.
– Меня звать Раско. – Он злобно посмотрел на бледные лица, прижавшиеся к прутьям по обе стороны. – И вы все тут этого не забывайте.
– Значит, Раско. – Я и без монет отлично понимал, что я для него – всего лишь умирающая плоть, цепляющаяся за кости. – И сколько за свечку?
– Две полушки. Или могу отдать треть свечи за одну. Подожгу бесплатно. – Он улыбнулся. – На первый раз.
Хотя и стоило благодарить цивилизованные методы Умбертиде за то, что меня жестоко не ограбили и не прирезали в камере, но всё же слово "цивилизованные" казалось по отношению к ним неуместным. Это был набор правил, по которым люди умирали. Цеплялись гексами и полушками за жизнь, пока не кончатся деньги. Отчего-то в тот миг, торгуясь за зачатки жизни, я подумал, что побои и ножи от тюремщиков и заключённых в обычных тюрьмах кажутся более честными.
– Сколько будет стоить мальчонке выйти? Сколько он должен? – Сумма не могла быть большой. Я вообще удивлялся, что он смог заработать какой-то официальный долг.
– А-а. – Раско смущённо почесал живот. – Непростая задачка.
– Непростая задачка? Он в долговой тюрьме. Он должник. Сколько он должен?
– Ну…
– Это просто число.
– Шестьдесят четыре тысячи. – По камерам разнёсся шёпот.
– Пенни?
– А это важно? – Спросил Раско.
– Ну… нет. Шестьдесят четыре тысячи? Это даже не число.
– Это…
– Ни у кого нет шестидесяти четырёх тысяч! – Я сомневался, что даже бабушка смогла бы наскрести своими когтями шестьдесят четыре тысячи в золотых кронах, не продав что-нибудь священное или не пролив крови. – Кто одолжил ему столько денег?
– Понимаете, это шифр. – Раско снова почесался и склонил лысеющую голову, словно это признание позорило человека, которому платят за то, что он смотрит, как голодают люди. – Это значит, банк держит его здесь по своим причинам. Оскорбление всей системе, вот чё это такое. – Он покачал головой и уныло сплюнул.