Князь грязи
Шрифт:
Ольга улыбалась и шептала что-то…
Один раз мне показалось, что я различила слово «ПОВЕЛИТЕЛЬ». Она шептала это слово, улыбалась, завороженно следя за кружением мух под потолком…
А ведь у нас очень чистая квартира! И никогда прежде нас не донимали мухи!
Я мыла Ольгу по два раза в день — чтобы сделать ее менее привлекательной для мух и, заодно, приучить к чистоте. Я вообще стала приучать ее ко всему, что должна бы знать послушная девочка из хорошей семьи, сразу же, как только она вошла в наш дом. Так посоветовал доктор. Чтобы она резче почувствовала различие между той жизнью — и этой. Чтобы осознала значимость произошедшей перемены.
Ольга
Мама моя была в шоке, когда узнала, что нашлась дочь Андрея. И, по-моему, мама не радовалась… Она хотела, чтобы мы с Андреем помирились и чтобы у нас был ребенок, но — мой ребенок! А не какой-то там чужой и вдобавок — уличный… Но потом мама решила, что приятно предстать перед зятем ( и рассказать потом знакомым ) этакой доброй самаритянкой. И навестила нас, не предупреждая о приезде. Привезла Ольге куклу с набором одежек. Ольга встретила мою маму угрюмым взглядом и, на заявление о том, что, дескать, «я твоя бабушка», сказала внезапно:
— Врете. Моя бабушка умерла. У меня только дедушка есть.
Я обрадовалась — не так уж часто Ольга вспоминала о прошлой жизни, о семье!
Но мама, конечно же, рассердилась. Зловеще сказала:
— Ты еще намучаешься с этим ребенком, помяни мое слово!
Как бы на самом деле не пришлось разводиться! Из-за нее…
Мои уверения в том, что только «из-за нее» я и осталась с Андреем еще на неопределенное время, а так — развод был делом решенным, мамой приняты не были. Она считала, что все мои эмоции — не более, чем каприз… А вот появление дочери от первого брака, которая, к тому же, воспитывалась «Бог знает где», мама считала серьезной угрозой моему супружеству. Она даже поинтересовалась, нельзя ли «сплавить» Ольгу тому самому пресловутому дедушке или кому-нибудь из семьи Ланы…
Мама всегда была женщиной практичной.
Никогда не отличалась тонкой чувствительностью.
Обижаться на нее бесполезно…
Но лучше, если они с Андреем не будут встречаться некоторое время, а то ведь мама, из самых добрых побуждений, может ввести какое-нибудь «рациональное предложение» относительно будущей судьбы Ольги — например, отдать Ольгу в платную психиатрическую клинику или в «Лесную школу», где
Боюсь, если бы мама сказала сейчас Андрею что-нибудь подобное, между ними мог бы произойти серьезный конфликт, первый по-настоящему серьезный конфликт между «идеальной тещей» и «идеальным зятем». А последствия конфликта предсказать и вовсе невозможно… Мама могла бы заявить мне — «Ты больше ни на минуту не задержишься в этом доме!» — несмотря на то, что совсем недавно яростно протестовала против развода с Андреем… И что бы я тогда делала? Я не могу оставить его сейчас… Я не могу бросить Ольгу!
И вот в тот самый день, когда ко мне приезжала мама, я решилась позвонить в Краков Юзефу Теодоровичу. Телефон у меня был — вернее, не у меня, а у Андрея в специальной книжке с карманчиками для визиток лежала визитка Юзефа Теодоровича, присланная из Кракова «на всякий случай» ( хотя вряд ли Юзеф Теодорович мог предчувствовать то, что случилось ). Андрей, несмотря на всю свою ненависть к бывшему тестю, не выбросил визитку: он был слишком большим аккуратистом для столь опрометчивого поступка.
И я заказала международный разговор, с вызовом, то есть — чтобы к телефону подзывали Юзефа Теодоровича лично.
Я не хотела, чтобы разговор происходил в присутствии Андрея. Андрей вообще был против того, чтобы я оповещала Юзефа Теодоровича… И я заказала звонок на дневное время, с десяти утра до девятнадцати вечера.
В первый день Юзефа Теодоровича в дневное время не обнаружили. На второй день в одиннадцать утра меня с ним соединили, и я услышала злой и сонный голос, невероятно приятный бархатный голос с мягкими, кошачьими модуляциями, спросивший что-то по-польски, а потом легко перешедший на русский язык, но сохранивший изысканный легкий акцент…
— Я слушаю вас.
Даже если Юзеф Теодорович и был старичком лет под шестьдесят и Оленькиным дедушкой, все равно — голос у него был молодой и… И ужасно волнующий. И я, разумеется, взволновалась, а когда я волновалась — я говорила пискляво и невразумительно, и меня никогда не принимали всерьез.
Вот и сейчас… Я рассказала все, как случилось, едва ли не в подробностях, Юзеф Теодорович выслушал меня очень внимательно, потом — вежливо попросил больше его не беспокоить и повесил трубку… Не принял меня всерьез?! Или просто дал понять, что судьба внучки его не интересует? Вряд ли… Он же любил ее! И любил Лану! Даже Андрей признает это!
Огорчилась я ужасно. И пожаловаться некому… Андрей только позлорадствует: «Говорил я тебе…»
Наверное, придется снова звонить через пару дней. Нельзя же это так оставить! Он должен понять, что Ольга действительно нашлась… В конце-концов, Ольга его единственного запомнила, изо всех, кого знала…
…И все равно — обидно ужасно! Ведь Ольга — их ребенок… Андрея и Юзефа Теодоровича, потому что больше родных у нее нет. А хлопочу о ней больше всех — я! А они — позволяют себе бросать трубку, недослушав, или — просто посылать меня куда подальше…
Мне было плохо и грустно.
И я забилась в ванную — чтобы погоревать.
Ванная — единственная комната в этом доме, где я могу почувствовать себя спокойно.
Где я могу побыть сама собой. С самой собой…
Иногда одиночество — это великое благо.
Иногда — недоступная роскошь.
И вот я придаюсь недоступному роскошеству в своей роскошной ванной… Бредово звучит. Но я устала. Я страшно устала от всего случившегося. За последнее время произошло слишком много… Мы нашли Олю. А я потеряла себя…