Конгрегация. Гексалогия
Шрифт:
– И какие же?
– Первый – ваше ярое нежелание привлечь к делу конгрегатов. Невзирая на то, что и сама я с вами согласна (и уже сказала, по какой причине), меня ваша… прошу прощения… упертость удивляет. Ведь серьезность дела уже очевидна, а вы готовы поступиться безопасностью в угоду репутации.
– Ведь вы же мне и советовали оставить их в неведении.
– Да, и только что сама это отметила. Но удивлена тем, что вы со мною согласились.
– И что же второе, вызвавшее ваше удивление? – с неясным смятением уточнил Рудольф; она
– Второе – ваша уверенность в том, что непременно наличествует предатель из вашего ближнего круга. Как я уже говорила, это можно предполагать вне зависимости от совершенных краж или иных событий, однако та категоричность, с которой вы отстаиваете сию точку зрения, невзирая на малодоказуемость приводимых вами аргументов, несколько… настораживает.
– Вот как, – неопределенно отозвался тот, и Адельхайда вскользь улыбнулась:
– А вот и факт третий. Выслушав от меня все то, что сейчас мною было сказано, вы не возмутились, не обвинили меня в очередной раз в том, что я перехожу границы дозволенного…
– Я не всякому это позволяю; и, быть может, не позволил бы и вам, если б не…
– Бросьте, – поморщилась она, – не уводите разговор в сторону, Ваше Величество. Не пытайтесь меня отвлечь старой избитой темой, каковую вы пользуете всякий раз, как желаете сменить направление разговора.
– Даже так.
– Да, так. Лучше разрешите мои сомнения; это лучше и для вас, и для меня, а стало быть – для дела. Если вы что-то скрываете, вы лишаете меня важного слагаемого, без которого вся та конструкция, что я выстрою, расследуя это происшествие, может оказаться неверной. Итак, чего же я все еще не знаю?
– Пожалуй, следует в очередной раз напомнить вам о границах дозволенного, госпожа фон Рихтхофен, – буркнул Рудольф скорее уныло, нежели разозлено, и, вздохнув, тяжело прислонился к стене, уставясь себе под ноги. – Да, – через силу согласился он спустя несколько долгих мгновений молчания, по-прежнему не глядя на собеседницу. – Есть кое-что, о чем вы не знаете. Об этом вообще известно весьма ограниченному кругу людей…
– И я в него не вхожу, – докончила она с упреком; Рудольф поджал губы.
– Не было возможности и повода говорить с вами об этом, да и… Знаете, – словно на что-то решившись, произнес он уже тверже, – невзирая на ваши рассуждения о малозначности национальной принадлежности, вы все же немка, вы воспитывались в немецкой традиции, росли в окружении таких же, как вы… Воспринимали некоторые предрассудки, хотите вы того или нет…
– Не начиная диспутов в ответ на это весьма спорное утверждение, – заметила Адельхайда осторожно, – хочу вам напомнить, что германских предков в вашей родословной куда больше, нежели богемских, чего упорно не желают замечать ваши недруги.
– Я воспитывался человеком, который полагал себя представителем «богоизбранного богемского народа», – возразил Рудольф серьезно. – Жил в среде богемцев, на богемской земле. Слушал богемские легенды. Впитывал местные обычаи… Тоже – хотел того
– Что, например? – уточнила Адельхайда, когда тот снова умолк; Рудольф на миг вскинул к ней взгляд и снова отвернулся.
– И вам я ничего не говорил по той же причине, – не ответив, произнес он со вздохом. – Не в том дело, что я опасался прямых обвинений с их стороны; я вполне ясно представляю себе, что я значу для них. Мне ничто не грозит – я им нужен. И не в том дело, что я ожидал обвинений от вас, что мог заподозрить в попытке сдать меня вашим (как ни крути) соотечественникам… Я опасался, скорее, того, что кардинал начнет долгие лекции о благоразумии, а вы – вы просто посмеетесь. И тоже начнете поучать. Ныне признак цивилизованности – быть ревностным христианином и уметь пользоваться вилкой, а я, боюсь, удовлетворяю лишь одному из этих требований.
– Вы намерены сознаться в том, что пользуетесь услугами божков вашей бабушки, Ваше Величество?
– Заметьте, как вы это сказали, – беззлобно усмехнулся Император. – «Божков».
– Просто… – начала Адельхайда, и он кивнул, оборвав:
– Просто так принято их называть среди цивилизованных людей. Я знаю. Однако никакие богимне не покровительствуют, госпожа фон Рихтхофен, и я даже не знаю, как, какими словами объяснить вам, о чем я веду речь.
– А вы попытайтесь, – предложила она серьезно. – Я много малопонятных вещей сумела усвоить за свою жизнь; думаю, осмыслю и это. Позвольте, я помогу вам, высказав предположение. Нечто, доставшееся вам от вашей бабушки, обладает неким свойством, каковое помогло вам определить, что проникновение в сокровищницу было осуществлено близким к вам человеком. Верно я понимаю?
– В целом да. «Нечто»… Скорее «некто». Это не идол, не божество из пантеона древних моих предков, это… Это… – Рудольф помялся, подбирая слово, и, наконец, договорил по-богемски: – дед.
– Дед, – повторила она настороженно, и тот мимолетно усмехнулся:
– Разумеется, я не имею в виду Яна фон Люксембурга. Дед– это просто предок.
– Предок рода.
– Дух предка… дух всех предков, хранящий своих потомков.
– И в материальном плане этот дух содержится в …?
– В моем случае это деревянная фигурка, – все так же с трудом складывая слова, пояснил Император. – Она стоит в сокровищнице…
– … наряду с копьем Лонгина и фрагментом древа Креста.