Край безумной любви
Шрифт:
Очнулся в полевом лазарете, в большой, четырехугольной палатке, лежа на операционном столе. Возле него суетились врач-хирург и молоденькая медсестра. Рядом возился пожилой мужчина – солдат в оборванной телогрейке, он помогал раненному бойцу лечь на носилки.
– Ну, что, дорогой наш герой, очнулся, – врач приветливо погладил Николая по лбу, – потерпи еще чуток, сейчас мы достанем железку из плеча и отправим тебя в госпиталь.
Пока хирург подготавливал к операции инструмент, сестра обкалывала ранение на плече Николая обезболивающим препаратом.
– Доктор, может до госпиталя потерпеть? – произнес умоляюще Коля, глядя как хирург берет скальпель и пинцет.
Медсестричка ласково взглянула в глаза раненному и успокаивающе сказала:
– Потерпи родной, рана не опасная, Николай Фомич мигом достанет пулю, он у нас в этом деле большой мастер.
Коля застеснялся симпатичной девушки и, закрыв глаза, кивнул головой. На поверхности раны он не ощутил боли, но как только инструмент хирурга проник в пулевое отверстие и коснулся металла, Николай дернулся всем телом. Как и обещала сестричка, все быстро закончилось, и когда раненный боец открыл глаза, то увидел, как хирург собирается выбросить пулю.
– А можно я оставлю ее себе на память? – спросил он доктора.
Врач кивнул головой и сквозь повязку обратился к сестре:
– Любаша, перевяжи его и вколи обезболивающий, а я пока осмотрю следующего, и не забудь перед отправкой талисман ему отдать.
К вечеру подъехали две санитарные машины и раненных бойцов осторожно, переместив в кузов, отправили в госпиталь. Люба бережно поправила под головой Николая телогрейку и на прощание сунула ему в руку пулю, извлеченную из плеча.
Через два дня к Коле пришел его друг Лешка, с сопровождающим его бойцом и принес гостинцы от сослуживцев.
– Колек, а знаешь, командир за тебя хлопочет, – с захлебом рассказывал Леха, – говорит, подал рапорт, чтобы тебя досрочно из штрафроты освободили и снова в полк отправили. Ты героический подвиг совершил.
– Да ладно, я что, один там был, а тебя с Мишкой разве командир обошел вниманием?
– Наверняка и нас освободят, а тебе орден – железно обеспечен.
– Ага, сейчас, если только орден «Сутулова» вручат, – усмехнулся Николай. Письма были?
– Нам с тобой нет. Мишке из Ленинграда казенная бумага пришла, правда запоздалая, прикинь Колек, у него там мать и трехлетняя сестренка умерли с голоду. Батька под Киевом погиб, теперь он круглым сиротой остался.
– Да, кабы не война проклятая, – вздохнул тяжело Коля, потирая ноющее от боли плечо, – может, и жизнь наша по-другому бы пошла.
– Да, Колек, я бы не полез с голодухи за картошкой на овощной склад, а ты бы не прогулял смену на заводе. Спасибо родной стране, впаяли нам с тобой срока по самое не люблю.
– Ты хоть под статью за кражу угодил, а я – то за какие коврижки? – возмутился Коля, – какая сволочь придумала, чтобы за прогул людей в тюрьму отправлять. Обидно. Я ведь прогулял по уважительной причине, мамка захворала, и мне нужно было в другой конец города за лекарством смотаться. Так разве послушали следователи?! На скорую руку дело состряпали, вменили статью за самовольный уход с военного производства.
– Коль, а тебя в лагерь отправили или сразу в армию направили?
– Ты что, с Луны свалился, я почти год отсидел, в спецчасть заявление написал, что хочу на фронт, два раза отказывали, я ведь тогда еще малолеткой был. Знаешь, как я опешил, когда меня начальник лагеря к себе вызвал, там у него какой – то капитан сидел, он как раз набирал зэков в штрафники.
– Выходит, ты уже второй раз под раздачу попал.
– Да, если бы не награды, отправили бы на этот раз в лагерь, а не в штрафную роту.
– Странно, Колек, ты почему-то не рассказывал мне такие подробности, – удивился Лешка.
– Разве?
– Нет- нет, ты запамятовал.
– Не люблю я о лагере рассказывать. Все, Лешка, хватит, давай о чем-нибудь другом поговорим.
– Коль, а правда говорят, что сам Рокоссовский перед Сталиным за штрафников просил, чтобы за ранение их под чистую отмывали от прежней судимости.
– Не знаю, Леха, может и так, но нам – то от этого не легче, отношение к штрафникам такое… – Николай вздохнул и резко рубанул здоровой рукой, – со скотиной лучше обращаются.
– Ты не переживай, суд простит, и весь позор смоешь.
– Лешка, не говори так, в чем я виноват перед своей мамкой, перед соседями, перед Родиной, я что, предал их или струсил?! Встречаются разные люди: солдаты бросают оружие, руки поднимают, жить хотят, в плен сдаются, а я не из той породы, пусть меня крест – накрест пулями прошьют, но живым не сдамся. Меня совсем другое волнует: почему меня, парнишку семнадцатилетнего, как жулика отпетого в лагерь отправили? Я тогда для себя решил, лучше в бою погибну впервые же сутки, чем в лагерном дерьме захлебываться годами. Я открыто начальникам в глаза высказывал свои недовольства, так они меня в карцер не раз сажали, потому мое заявление – идти на фронт прятали подальше. Таких, как я, в лагере было полно, многие хотели на фронт, но начальство твердило одно: «На нарах победу будете встречать – твари!» Благо капитан, набиравший зэков в штрафроту, взглянул на меня и сразу дал добро.
– Ты сейчас бы со стороны увидел себя, у тебя взгляд, как у разъяренного быка.
– Что, правда?!
– Конечно, потому вертухаи с тобой не церемонились, от одного твоего взгляда их в дрожь бросало.
– Да, ладно, заливать – то, – засмеялся Колька, но снова ухватился за плечо.
– Сильно болит?
– Есть немного, ладно, до свадьбы заживет.
– А когда свадьба? – заулыбался Лешка.
– Ты думаешь, что говоришь, у меня и невесты нет.
– А сестричка из полевого госпиталя?
– Нет, Леха, ты действительно свихнулся, с какого боку я к ней должен прилипнуть.
– Ну, она же тебе понравилась?
– И что, война кругом идет, а мне жениться? Слушай, брось ты выдумывать.
– Ладно, ладно, Колек, я пошутил, просто, когда тебя увозили в госпиталь, я глянул на вас и подумал, что это судьба, ты так на нее смотрел.
– С благодарностью?
– Не – е, у тебя взгляд был, словно ты с любимой девушкой прощался.
– Лешка, хватит заливать, сделай лучше самокрутку, а – то уши опухли, курить хочется.