Крестный отец
Шрифт:
— Ну, есть, по-моему. Капитан Макклоски обязан оставлять на работе свои координаты, чтобы с ним могли связаться. Так вот, сегодня с восьми до десяти вечера он в Бронксе, в «Голубой луне». Кому-нибудь это что-нибудь говорит?
Тессио уверенно сказал:
— Мне говорит. Для нас — лучше желать нельзя. Тихий семейный ресторанчик, места много, между столами перегородки, и можно беседовать без посторонних глаз. Прилично кормят. Каждый занят своим делом. Идеально. — Он наклонился над письменным столом и разложил на нем окурки в виде ориентиров. — Смотрите, вот это — двери. Майк, ты, когда закончишь, выходи, идешь налево и заворачиваешь за угол. Я, как только вижу тебя, включаю фары и подхватываю тебя на ходу. Если вдруг что не так, крикнешь — я постараюсь проникнуть внутрь и вытащить
Санни придирчиво слушал.
— Ты мне пошлешь туда с пистолетом самого лучшего, самого верного человека, — сказал он, обращаясь к Клеменце. — Я не желаю, чтобы мой брат вышел из сортира, держа в руках свою пипиську и больше ничего.
Клеменца отозвался уверенно:
— Пистолет будет на месте — это я гарантирую.
— Так, — сказал Санни. — Ну, все за дело.
Тессио с Клеменцей вышли. Том Хейген спросил:
— Санни, я подкину Майка в Нью-Йорк?
— Нет, — сказал Санни. — Твое место тут. Когда Майк управится, для нас здесь наступит самая работа, ты мне ой-ой как понадобишься. Репортеров уже выстроил на старт?
Хейген кивнул:
— Как закрутится карусель, начну им скармливать информацию.
Санни поднялся, шагнул к Майклу и заглянул ему в лицо. Он протянул брату руку.
— Все, старик, теперь действуй. С мамой тебе не придется проститься перед отъездом, но я ей объясню. И твоей девочке дам знать, но только это — со временем. Ладно?
— Хорошо, — сказал Майкл. — И долго, ты полагаешь, мне нельзя будет вернуться?
— Самое малое — год, — сказал Санни.
— Не исключено, что у дона получится и раньше, — вставил Том Хейген, — но ты, Майк, на это не уповай. Сроки будут зависеть от многого. Клюнут ли на нашу наживку газетчики. Примутся ли в полицейском управлении выгораживать своего. Ополчатся ли на нас другие семейства. Одно можно сказать наверняка — гонений нас ждет предостаточно, жарко придется.
Майкл пожал Хейгену руку.
— Все же ты постарайся, чтобы недолго, — сказал он. — Три года я уже болтался вдали от дома, неохота снова.
Хейген мягко сказал:
— Майк, а не поздно переиграть — мы пошлем кого-нибудь другого, мы, в конце концов, пересмотрим наше решение. Быть может, не так уж обязательно ликвидировать Солоццо.
Майкл усмехнулся:
— Уговорить себя можно в чем угодно. Да только выбор был с самого начала сделан правильно. Ну, а мне, что ж, не век выезжать на чужом горбу, пора уже отрабатывать свою долю.
— Если ты это потому, что тебе сломали челюсть, то зря, — сказал Хейген. — Во-первых, Макклоски — остолоп, а потом, здесь не личный выпад, всего-навсего деловая мера.
Второй раз он увидел, как застыло лицо Майкла Корлеоне, сложилось в маску, необъяснимо и жутковато напоминающую дона.
— Том, не обманывайся на этот счет. Всякая деловая мера по отношению к кому-то — личный выпад. Каждый кусок дерьма, который человеку приходится глотать каждый божий день, есть выпад против него лично. Называется — в интересах дела. Пусть так. Но все равно — сугубо личный выпад. И знаешь, от кого я это усвоил? От дона. От своего отца. От Крестного. У него, если в друга ударит молния, — это рассматривается как личный выпад. Когда я ушел в морскую пехоту, он посчитал, что его это задевает лично. В чем и кроется причина его величия. Почему он и есть великий дон. Он все воспринимает как свое личное дело. Как господь бог. Без его ведома перышко у воробья не выпадет, и он еще проследит, куда оно упало. Верно я говорю? И хочешь знать еще кое-что? С теми, кто воспринимает несчастный случай как личное оскорбление,
Майкл помолчал и прибавил:
— Поверишь, я не помню, чтобы он хоть когда-нибудь меня пальцем тронул. Или Санни. Или Фредди. Про Конни и говорить нечего, на нее он даже не цыкнул ни разу. А теперь скажи мне честно, Том, сколько человек, по-твоему, дон убил своими или чужими руками?
Том Хейген отвернулся.
— А вот я тебе скажу, что ты усвоил не от него, — отвечал он. — Такие разговоры. Есть вещи, которые приходится делать, — их делаешь, но о них никогда не говоришь. Их не пытаешься оправдать. Им нет оправданий. Их просто делаешь, и все. И забываешь.
Майкл Корлеоне нахмурился. Он спокойно спросил:
— Ты как consigliori согласен, что оставить Солоццо в живых опасно для дона и нашей семьи?
— Да, — сказал Хейген.
— Ясно, — сказал Майкл. — Значит, я должен его убить.
Майкл Корлеоне стоял на Бродвее возле ресторана Джека Демпси и ждал. Он взглянул на часы. Без пяти восемь. Похоже, Солоццо будет точен до минуты. А он-то спешил явиться загодя. Уже пятнадцать минут как дожидается.
Всю дорогу от Лонг-Бич до города он старался не вспоминать о том, что сказал Хейгену. Потому что если он в самом деле верит тому, что говорил, то его жизни отныне бесповоротно задан один-единственный курс. Хоть, впрочем, может ли быть иначе после того, что произойдет нынче вечером? А можно и проститься с жизнью нынче вечером, если не выкинуть из головы всю эту муть, со злостью оборвал себя Майкл. О деле нужно думать. Солоццо тебе не простачок, Макклоски — тоже очень опасный противник. Сильнее заболела челюсть — и хорошо, боль не даст ему расслабиться.
На Бродвее было не слишком людно — холод, да и час неподходящий, хотя до начала вечерних спектаклей оставалось недолго. Майкл встрепенулся: у тротуара остановилась большая черная машина, водитель перегнулся через сиденье, открыл переднюю дверцу.
— Садись, Майк.
Смоляной гладкий зачес, рубашка с отложным воротником — Майкл видел этого мальчишку впервые, но он послушался. Сзади сидели капитан Макклоски и Солоццо.
Из-за спинки сиденья протянулась вперед рука Солоццо, Майкл пожал ее. Рука была твердая, теплая, сухая. Солоццо сказал:
— Рад, что ты пришел, Майк. Надеюсь, мы с тобой сговоримся. Страшное дело — совсем не так повернулось, как я рассчитывал. Нехорошо получилось, никому это не нужно.
Майкл Корлеоне ровно произнес:
— Да, надеюсь, мы с вами найдем общий язык. Я хочу, чтобы отца больше не трогали.
— Не будут, — убежденно сказал Солоццо. — Клянусь здоровьем своих детей, никто больше не тронет. Ты только постарайся подойти к вопросу разумно. Надеюсь, ты не чета своему брату. Сущий порох этот Санни, с ним невозможно толковать о деле.
Капитан Макклоски проворчал:
— С этим можно, этот правильный малый. — Он наклонился вперед и одобрительно потрепал Майкла по плечу. — За вчерашнее извини меня, Майк, не сердись. Старею, понимаешь, выдержки не хватает для такой работы. Видно, скоро пора уходить на покой. Нервы сдают — ведь целыми днями на нервах. Ну и бывает, сорвешься. — Макклоски скорбно вздохнул и умело обыскал Майкла, проверяя, нет ли при нем оружия.
Майкл заметил, что губы водителя тронула усмешка. Машина двигалась в западном направлении, не пытаясь, сколько он мог судить, оторваться от возможных преследователей. Выехали на Уэст-сайдское шоссе и покатили вперед, то ныряя в гущу движения, то вырываясь на свободу. Всякому, кто попытался бы следовать за ними, пришлось бы делать то же самое. Под указателем на мост Джорджа Вашингтона свернули с шоссе, и Майкл с упавшим сердцем понял, что они едут в Нью-Джерси. Тот, кто сообщил Санни, где будут происходить переговоры, поставил ложную информацию.