Крестоносец
Шрифт:
В Саарбрюккене площадь не больше новгородской. На площади происходят главные городские события. Здесь горожанам объявляют решения императора, графа и прочих властей, здесь же происходят и казни — главное массовое развлечение по нынешним временам. Если не считать рыцарских турниров — забавы, появившейся не так давно — но те проводят за городской стеной, на поле напротив замка, когда графу приспичит. Это тоже Клаус рассказал. Ничего не могу сказать про турниры, пока как-то не довелось поучаствовать, а вот на казни побывать довелось, причём одним из главных действующих лиц. Чуть на небеса не вознёсся… В виде дыма.
А на площади-то опять народ толпится. Не так много, как во время моей казни, но сотни полторы есть. Любопытно…
Под помостом, под присмотром нескольких стражников, сидела группа людей разного возраста, одетых как горожане средней руки. Судя по внешности — представители одной семьи. Мужчина лет тридцати пяти, рослый, широкоплечий, очень сильный на вид, черноволосый, кареглазый, с резковатыми чертами лица, на котором застыла безнадёга. Женщина лет тридцати, или чуть старше, голубоглазая блондинка, с красивым, но каким-то замученным лицом. Похоже, жена здоровяка. Сидя рядом с мужем, смотрела на него с тревогой, держа за руку.
Младшее поколение внешне напоминало мать или отца, или обоих. Два парня лет семнадцати на вид, совершенно одинаковые близнецы, светлыми волосами и голубыми глазами пошедшие в мать, а всем остальным в отца. Девушка лет пятнадцати, красивая брюнетка с длинной косой и большими голубыми глазами. Ещё двое ребят лет четырнадцати-тринадцати, очень похожие на отца. Две девочки двенадцати лет или около того — эти почти полные копии матери. Ещё девочка семи-восьми лет, черноволосая и кареглазая, как отец, но лицом скорее в мать. Пара карапузов, с виду где-то пяти и трёх лет, светленькие, один с карими, другой с голубыми глазами, и примерно годовалая голубоглазая светловолосая девочка, которую держала на руках старшая сестра.
Старшие дети, по примеру родителей, старались держать себя в руках, но удавалось им это с трудом. У младших ручейком текли из глаз слёзы, правда, плакали они без крика, лишь всхлипывали. Даже малышка куксилась, видимо, чувствуя, что происходит что-то плохое, и время от времени начинала плакать. Сестра её успокаивала. И тут, глядя на девушку, я вдруг понял, что это именно она во время моей так и не случившейся казни смотрела на меня с сочувствием!
Рядом с помостом стоял человек лет сорока, одетый богато, но как горожанин. Дворяне одеваются несколько иначе, а дресс-код в эти времена довольно строг. Внешностью и высокомерным, самоуверенным видом он напоминал Люциуса Малфоя из фильмов о Гарри Поттере, но как бы начинающего превращаться в хорька. За его спиной стояли два амбала, одетых попроще, с лицами, как принято про таких говорить, не обезображенными интеллектом. Видимо, телохранители.
Сам хорькообразный «Малфой» то и дело поглядывал на семью, сидевшую под помостом, а в его взгляде читались злорадство и торжество, а также какое-то предвкушение. Такое предвкушение обычно написано на лицах людей, которые собрались либо хорошо пообедать, либо переспать с симпатичной барышней. Этот тип мне сразу сильно не понравился. Бывает так, что антипатия возникает чисто интуитивно, без каких-то ясных причин, тут был как раз такой случай.
Тут чиновник на помосте перевернул песочные часы, и глашатай, развернув находившийся в его руках пергамент, зачитал на двух языках, немецком, точнее его нынешнем и местном варианте, а также французском, видимо, чтобы знали многочисленные гости с запада, приговор штадтгерихта[1]. Оказалось, что судился кузнец Карл Хромой (глашатай указал свободной рукой на мужчину под помостом), который не вернул в положенный срок почтенному купцу Соломону Пфефферкорну (широкий
Надо же, Соломон… А с виду ну совсем не похож на представителя самого приспособленного к коммерции народа. Да, видимо, и не является им, судя по крупному, почти с ладонь, золотому кресту на такой же цепочке, висящему на шее. Выкрест? Хотя, не тянет. Евреи в это время ещё не перемешались с европейцами, и внешность у них скорее левантийская. А тут "истинный ариец" почти, если бы не хорьковость. А имя… Ну, в Библии каких только имён не найдёшь.
Помню, отдыхали мы с Ольгой в Македонии, привлечённые дружелюбными ценами, тёплым балканским климатом, изобилием южных фруктов, красивыми видами и озёрами с чистыми пляжиками. И заглянули в соседний древний монастырь, посмотреть македонскую достопримечательность. Гид, рассказывая о монастырях, упомянул строивших обители местных царей. То есть, по титулу-то цари были болгарские, и сами, видимо, считали себя такими, но нынешние аборигены объявили их своими, македонскими. Родились здесь? На трон садились тут? Значит наши!
Чем-то это напоминает историю с Королёвым, Грином, Ахматовой и многими другими, записанными в «великие украинцы» по причине рождения на будущей территории УССР. Впрочем, дело не в этом, а в именах тех царей, которых звали Давид, Аарон, Моисей и Самуил — и причём это чистокровные братья-славяне! Ох и поржал я после ухода из монастыря!
Тем временем глашатай, продолжая зачитывать приговор, объявил, что по решению штадтгерихта в соответствии с законом осуждённый Карл Хромой и его семейство станут кабальными работниками почтенного Пфефферкорна, если никто не уплатит их долг в пять безантов до полудня. Последнее глашатай произнёс словно нехотя.
Несчастная семья от этих слов ещё больше помрачнела. Среди собравшихся на площади многие смотрели на них с сочувствием, но уплатить долг никто не стремился. Пять безантов по нынешним временам — весьма немаленькие деньги. Нам с Роландом хватило двух для путешествия от Клермона до Клерво и на покупку нужных нам вещей.
Рядом стоял молодой парень, лет двадцати, одетый, как состоятельный горожанин. Он беседовал с каким-то купцом несколькими годами старше, судя по акценту, из Лотарингии, называвшим парня Клеменсом, о каких-то торговых делах. Разговор шёл на французском, которым молодой горожанин владел вполне прилично. Я заметил, что на Пфефферкорна этот Клеменс поглядывал не очень дружелюбно. Уж не знаю, какие у них счёты, но я решил, что смогу от него узнать подробности этого дела. Пфефферкорн бесил меня всё больше!
— Скажите, мессер, — обратился я к Клеменсу, — а что произошло у этого купца Пфефферкорна с тем кузнецом? Уж больно он радостный. Сомневаюсь, что один кузнец, с женой и кучей детей, сможет заменить пять безантов.
— Вы правильно сомневаетесь, благородный риттер, — ответил молодой горожанин. — Ох, да я же вас знаю! Вас ведь зовут Симон де Лонэ, верно? Вас недавно пытались сжечь наш ландфогт и графский духовник. Я рад, что у них ничего не вышло! Не нравятся мне оба, особенно монах. А история с кузнецом Карлом Хромым и этим Пфефферкорном очень печальная.
История и правда оказалась печальной. Карл Хромой считался одним из лучших кузнецов-оружейников в городе. Будь он местным уроженцем, его бы давно избрали синдиком, то есть выборным руководителем ремесленной гильдии. Но он был чужеземцем, хотя жил в Саарбрюккене лет семнадцать, и был женат на горожанке из уважаемой местной семьи. Однако и без должности синдика Карл жил неплохо. Всё у него складывалось удачно, и в семье, и в мастерской, мастера уважали коллеги по ремеслу, да и другие горожане. Пока некоторое время назад к нему не обратился один соседний барон, решивший отправиться в крестовый поход, и заказать доспехи и оружие для всей своей дружины в несколько десятков человек.