Люди книги
Шрифт:
— Ханна, замолчи, пожалуйста! Я сказал «нет».
— Странно, — сказала я. — Никогда бы не подумала, что ты веришь во всякую религиозную белиберду. Неужели ты фаталист?
Он отошел от кровати, шагнул ко мне, схватил меня за щеки и так приблизил свое лицо к моим глазам, что я даже не могла его разглядеть.
— Это ты, — прошипел он. — Ты веришь во всякую чушь!
Столь неожиданный взрыв ярости напугал меня. Я попыталась отстраниться.
— Вы, — сказал он, схватив меня за запястья, — все вы из безопасного мира, с подушками безопасности, упаковками, защищенными от неумелого обращения, диетами без использования жиров, все вы исполнены суеверий. Думаете, что перехитрите смерть, и обижаетесь, когда вам говорят, что это не удастся. Пока у нас шла война, вы сидели
Я поморщилась. Все так и происходило на самом деле. Но он еще не закончил. Он был зол и продолжал шипеть.
— В мире случаются плохие вещи. Мне очень не повезло. И я не отличаюсь от тысячи других отцов в этом городе, у которых страдают дети. Я живу с этим. Не у каждой истории счастливый конец. Повзрослей же, Ханна, и прими это.
Он отпустил мои руки. Меня трясло, захотелось уйти отсюда. Озрен вернулся к Алии и присел на кровать, отвернувшись от меня. Проходя мимо него к двери, я увидела в его руках детскую книжку на боснийском языке, и по знакомым иллюстрациям поняла, что это перевод «Вини Пуха». Он отложил книжку и потер ладонью лицо. Взглянул на меня без всякого выражения.
— Я читаю ему. Каждый день. Невозможно ребенку жить без детских книжек.
Он открыл книгу на заложенной странице. Я взялась было за дверную ручку, но остановилась — его голос поразил меня. Он то и дело поднимал глаза и обращался к сыну. Возможно, объяснял ему значение трудного слова или хотел поделиться впечатлением от английского юмора Милна. Никогда не видела столь нежного обращения отца к ребенку.
И я знала, что больше не вынесу этого. В тот вечер после работы Озрен начал было извиняться за свой срыв. Не знаю, возможно, это была прелюдия к еще одному приглашению провести вместе ночь, но я не позволила ему продолжить разговор. Нашла какой-то предлог, чтобы вернуться в отель. Это повторилось и на следующий день. На третий вечер он уже не спрашивал. Да и вообще, пора было мне ехать назад.
Однажды один очень красивый и обидчивый ботаник сказал, что мое отношение к сексу напомнило ему прочитанное в учебнике социологии шестидесятых годов, что я веду себя, как мужчина, довольствующийся случайными связями и бросающий партнеров, едва от меня потребуется эмоциональное участие. Он предположил, что причиной этому было отсутствие у меня отца и то, что мать моя не отличалась чувствительностью. У меня не было здоровых, теплых взаимоотношений с близкими.
Я ответила, что, если захочу послушать психологическую лабуду, схожу на консультацию по медицинской страховке. Случайные сексуальные связи — это совсем не про меня, я очень разборчива. Но я не люблю, когда мне плачутся в жилетку. Понадобится поддержка, обращусь в юридическую фирму. Если решу быть с кем-то, отношения наши должны быть легкими и веселыми. Но я вовсе не хочу причинять кому-либо боль, особенно если человек пережил трагедию, как Озрен. Он во всех отношениях замечательный, смелый и умный. Даже красивый, если им как следует заняться. Я и ботаника тоже жалела. Но едва он заговорил о совместных походах с детишками в рюкзаках, как пришлось с ним расстаться. Мне тогда даже двадцати пяти не было. Дети, на мой взгляд, большая роскошь, и ими следует обзаводиться в среднем возрасте.
Что до моей неправильной семьи, то я и в самом деле усвоила одно: не отвлекайся на душевные переживания. Найди себе дело, которое поглотит тебя целиком, так, чтобы не было времени на сентиментальные глупости. Моя мать любит свою работу, а я — свою. А то, что мы не любим друг друга… Да ладно, не хочу даже думать об этом.
Когда Озрен закончил со всеми печатями и веревочками, я спустилась вместе с ним по ступеням. Должно быть, в последний раз. Если приеду в Сараево на открытие, книга будет там, где положено, в хорошем, надежно охраняемом месте. Озрен поговорил с охранниками по-боснийски и не повернулся ко мне.
Охранник отпер для него входную дверь.
—
Озрен потянул на себя ручку красивой, украшенной серебром двери. Оглянулся на меня, быстро кивнул и вышел в темноту. Я вернулась наверх одна, принялась упаковывать свои вещи.
Взяла конверты с кусочком крыла насекомого и единственным белым волосом, выпавшим из-под переплета — крошечные предметы, вроде точки в конце предложения. Осторожно положила все в папку. Перелистала блокнот, проверяя, не забыла ли чего. Просмотрела записи, сделанные в первый день, увидела примечание о бороздках в переплетной доске и вопрос об отсутствующих застежках.
Чтобы долететь из Сараево до Лондона, нужна пересадка в Вене. Я планировала воспользоваться этим, чтобы сделать две вещи. В Вене жила моя старая знакомая, энтомолог, научный сотрудник и куратор в местном музее естествознания. Она поможет мне идентифицировать фрагмент насекомого. И еще мне хотелось навестить своего старого учителя, Вернера Генриха. Он чудесный человек, добрый, галантный, похожий на деда, которого у меня никогда не было. Я знала, что ему очень интересно будет послушать о моей работе над Аггадой, к тому же он даст мне совет. Возможно, его связи в венском музее, где в 1894 году делали переплет, помогут избежать формальностей. Если он поможет мне с допуском к архивам, очень возможно, что найду старые записи о том, в каком состоянии была книга, когда она поступила в музей. Я положила в кейс записную книжку, а сверху — большой конверт из больницы.
Я подделала запрос от имени своей матери, сочинив туманную формулировку: «…прошу проконсультировать по просьбе коллеги доктора Карамана относительно болезни его сына…» Ее имя знали даже здесь. Она была соавтором труда, посвященного аневризмам, и пользовалась уважением среди коллег. До сих пор я не просила ее об услуге. Но она сказала, что направляется в Бостон на ежегодный съезд американских нейрохирургов и представит там свою работу, а у меня в Бостоне был клиент, миллионер, коллекционер рукописей. Он хотел, чтобы я взглянула на рукопись, которую он намеревался купить на распродаже, устроенной библиотекой Хоутона.
На путешествия австралийцы смотрят просто. Если человек вырос здесь, то он привык к долгим перелетам: пятнадцать часов, двадцать четыре — нам это не в диковинку. Восемь часов через Атлантику — совершенный пустяк. Миллионер заплатил за мой билет первого класса. Я подумала, что быстренько выскажу свое мнение, получу хороший гонорар, вернусь в Лондон и представлю доклад в Галерею Тейт. Обычно я устраиваю свой маршрут так, чтобы не встретиться с матерью. Перекинулась бы парой слов по телефону: «Какая жалость!», «Поверить невозможно!» Каждая из нас усердствовала бы в лицемерии. Накануне, когда я предложила встретиться в Бостоне, в трубке повисла тяжелая пауза, треск Сараево переносился в Сидней. Затем я услышала ее равнодушный голос: «Чудесно. Постараюсь найти время».
Я не спросила себя, зачем этим занимаюсь. Зачем сую нос в личное дело человека, пренебрегаю его возражениями, высказанными как нельзя более ясно. Полагаю, что мне хотелось выяснить то, что можно было узнать. Терпеть не могу оставаться в неведенье. В этом смысле снимки мозга Алии были для меня тем же, что и образцы, найденные за переплетом книги, — закодированные сведения, которые мог расшифровать для меня только эксперт.
V
Вена расцвела после падения коммунизма. Город похорошел, словно богатая немолодая дама, сделавшая пластическую операцию. Мое такси влилось в оживленный транспортный поток Ринга. Я смотрела в окно и видела повсюду строительные краны. Они торчали над городом, похожим на свадебный торт. Свет отражался от только что позолоченных фризов дворца Хофбурга, пескоструйные аппараты счистили сажу с десятков фасадов, построенных в стиле неоренессанс, и взорам открылся камень цвета сливок. Западным капиталистам понадобились нарядные офисы для новых предприятий, которыми они хотели управлять вместе с соседними странами, такими как Венгрия и Чехия. А теперь у них появилась дешевая рабочая сила с Востока.